Человек, который смеется - Гюго Виктор

Да и увидит ли он еще когда-нибудь эту женщину? По всей вероятности, никогда. Влюбиться в зарницу, вспыхнувшую на горизонте, – на такое безумие не способен никто. Плениться звездой – это все-таки понятно: ее увидишь снова, она опять появится в небе на том же месте. Но можно ли загореться страстью к промелькнувшей молнии?

В его душе одна мечта сменялась другою. Возникал и вновь исчезал образ божества, образ величественной, лучезарной женщины, сияющей из глубины ложи. Он то думал о ней, то забывал ее, то отвлекался, то снова возвращался к тем же мыслям. Они будто баюкали его, но не могли усыпить.

Это мешало ему спать в течение нескольких ночей. Бессонница, как и сон, полна видений.

Почти невозможно выразить словами неясные процессы, протекающие в нашем мозгу. Слова неудобны именно тем, что очертания их резче, чем контуры мысли. Не имея четких контуров, мысли зачастую сливаются одна с другой; слова – иное дело. Поэтому какая-то смутная часть нашей души всегда ускользает от слов. Слово имеет границы, у мысли их нет.

Наш внутренний мир смутен и необъятен; происходившее в душе Гуинплена не имело почти никакого отношения к Дее. Дея оставалась средоточием его помыслов, она была священной; ничто не могло коснуться ее.

А между тем – душа человека соткана из таких противоречий – в Гуинплене происходила борьба. Сознавал ли он это? Вероятно, только чувствовал.

В глубине его души, в наиболее уязвимом ее месте, там, где у каждого может возникнуть трещина, сталкивались противоположные желания. Урсус понял бы все. Гуинплену было трудно разобраться в себе.

Два чувства боролись в нем: влечение к идеалу и влечение к женщине. На мосту, перекинутом через бездну, подобные поединки между ангелом белым и ангелом черным происходят нередко.

Наконец черный ангел был низвергнут.

Однажды как-то сразу Гуинплен перестал думать о незнакомке.

Борьба двух начал, схватка между земной и небесной сущностью Гуинплена произошла в тайниках его души, на такой глубине, что почти не достигла его сознания.

Несомненным было одно: он ни на минуту не переставал обожать Дею.

Когда-то давно – чудилось ему, – он пережил смятение чувств, его кровь кипела, но теперь с этим было покончено. Осталась только Дея.

Гуинплен даже удивился бы, если б ему сказали, что Дее грозила хотя бы минутная опасность.

Неделю или две спустя призрак, который, казалось, был страшен этим двум существам, исчез бесследно.

Сердце Гуинплена снова пламенело любовью к Дее.

Да и герцогиня, как мы уже говорили, больше не возвращалась.

Урсус находил это в порядке вещей. «Дама с квадруплем» – явление необычное. Такое существо входит однажды, платит за место золотой, потом исчезает бесследно. Жизнь была бы слишком хороша, если б это повторялось.

Дея больше ни разу не упомянула об этой промелькнувшей женщине. Вероятно, она прислушивалась к разговорам; вздохи Урсуса и вырывавшиеся у него многозначительные восклицания: «Не каждый же день получать золотые унции!» – пробудили в ней смутный страх. Она не заговаривала о незнакомке. В этом сказывался глубокий инстинкт. Порою душа безотчетно принимает меры предосторожности, тайна которых ей не всегда бывает ясна. Когда молчишь о ком-нибудь, кажется, что этим отстраняешь его. Расспрашивая о нем, боишься привлечь его. Можно оградить себя молчанием, как ограждаешь себя, запирая дверь.

Происшествие было забыто.

Следовало ли придавать ему значение? Было ли оно на самом деле? Можно ли сказать, что между Гуинпленом и Деей промелькнула тень? Дея не знала об этом, а Гуинплен уже забыл. Нет. Ничего не было. Образ герцогини растаял вдали, словно только померещился им. Просто Гуинплен замечтался на минуту, а теперь очнулся от грез. Рассеявшиеся мечты, как и рассеявшийся туман, не оставляют следов, и после того, как туча пронеслась мимо, любовь в душе испытывает не больше ущерба, чем солнце в небе.

IX

Abyssus abyssum vocat[164]

Исчезло и другое лицо – Том-Джим-Джек. Он внезапно перестал появляться в Тедкастерской гостинице.

Люди, которые по своему общественному положению могли видеть обе стороны жизни лондонской знати, вероятно, заметили, что в то же время в «Еженедельной газете», между двумя выписками из приходских метрических книг, появилось известие об «отъезде лорда Дэвида Дерри-Мойр, коему, согласно повелению ее величества», предстояло снова принять командование фрегатом в «белой эскадре», крейсирующей у берегов Голландии.

Урсус заметил, что Том-Джим-Джек больше не посещает «Зеленый ящик»; это очень занимало его. Том-Джим-Джек не показывался с того дня, как уехал в одной карете с дамой, заплатившей квадрупль. Конечно, этот Том-Джим-Джек, похищавший герцогинь, был загадкой. Интересно бы углубиться в исследование этого происшествия! Сколько тут возникло бы вопросов! Сколько можно было бы высказать замечаний! Именно поэтому Урсус не обмолвился ни словом.

Немало повидав на своем веку, он знал, как жестоко можно обжечься на опрометчивом любопытстве. Любопытство должно соразмеряться с положением любопытствующего. Подслушивая – рискуешь ухом, подсматривая – рискуешь глазом. Ничего не видеть и ничего не слышать – самое благоразумное. Том-Джим-Джек сел в роскошную карету, хозяин гостиницы видел, как он садился. Матрос, занявший место рядом с леди, казался чудом, и это заставило Урсуса насторожиться. Прихоти знатных людей священны для лиц низкого звания. Всем этим существам, пресмыкающимся во прахе, всем, кого высокородные люди называют чернью, не остается ничего другого, как забиться в свою нору, когда они замечают что-нибудь необычайное. Лишь тот в безопасности, кто сидит смирно. Закройте глаза, если вам не посчастливилось родиться слепым; заткните уши, если, на свою беду, вы не глухи; крепко держите язык за зубами, если вы лишены высшего блага быть немым. Великие мира сего становятся тем, чем им хочется быть, малые – чем могут; посторонимся же перед неведомым. Не будем тревожить мифологию, не будем доискиваться смысла видимых явлений; почтительно склоним голову перед их показной стороной. Оставим досужие толки об угасании или рождении светил, происходящем в высоких сферах по причинам, нам неизвестным. Для нас, ничтожных людишек, это по большей части оптический обман. Метаморфозы – дело богов; внезапные превращения и исчезновения случайно встреченных знатных особ, парящих где-то высоко над нами, – туманные события, понять их невозможно, а изучать опасно. Излишнее внимание раздражает олимпийцев, занятых своими развлечениями и причудами; берегитесь, не то удар грома разъяснит вам лучше слов, что бык, которого вы слишком внимательно рассматриваете, не кто иной, как Юпитер. Не будем же распахивать серой мантии, облекающей грозных властителей наших судеб. Равнодушие – это благоразумие. Не шевелитесь – в этом ваше спасение. Притворитесь мертвым, и вас не убьют. Вот к чему сводится мудрость насекомого. Урсус следовал ей.

Хозяин гостиницы, чрезвычайно заинтригованный, однажды обратился к Урсусу:

– А знаете, Том-Джим-Джек что-то больше не показывается.

– Вот как? – ответил Урсус. – А я и не заметил.

Никлс пробормотал что-то не слишком почтительное насчет близости Том-Джим-Джека к герцогской карете, но так как его слова показались Урсусу слишком неосторожными, старик притворился, будто не расслышал их.

Однако Урсус обладал слишком артистической натурой, чтобы не сожалеть о Том-Джим-Джеке. Он был несколько разочарован. Своими впечатлениями он поделился только с Гомо, единственным наперсником, в чьей скромности он был уверен. Он шепнул на ухо волку:

– С тех пор как Том-Джим-Джек больше не приходит, я ощущаю пустоту как человек и холод как поэт.

Излив свою печаль дружескому сердцу, Урсус почувствовал облегчение.

Он ни словом не обмолвился об этом в разговоре с Гуинпленом, а тот, в свою очередь, ни разу не упомянул о Том-Джим-Джеке.