Мобилизованный: задача выжить - Артемий Тихий
Я помолчал, давая словам улечься.
– Мы здесь не потому, что нас заставили. Мы здесь потому, что это НАША земля. И защищать её – НАША честь и НАШ долг. Не наёмников. Не мигрантов, а нас.
Воцарилась тишина, тяжёлая и напряжённая. Потом кто-то из них, старший, с сединой в висках, тихо произнёс:
– Братан… Останься, посиди с нами. Чаю попей…
Им, этим измотанным и потерявшим веру парням, отчаянно не хватало не приказа, а простого человеческого слова, ободрения, уверенности в том, что их жертва не напрасна.
* * *
В феврале по полку прошёл приказ: объявлялся добровольческий набор в штурмовые подразделения. Те самые, что шли на острие атаки в Бахмуте и в других горячих точках. Это был вызов. Вызов нашей совести, нашему мужеству. Сидеть в относительно безопасной «Барвихе», пока другие гибнут в горниле уличных боёв, теперь казалось неправильным.
Вечером мы вчетвером – Леший, Лис, Медведь и я – сидели в блиндаже. Гудел генератор, на столе стоял недопитый чай.
– Я пойду, – первым нарушил молчание Леший. Его слова были не вызовом, а констатацией факта.
– И я, – тут же отозвался Лис, стараясь скрыть волнение под привычной бравадой.
Медведь лишь молча кивнул, его мощный кулак сжался.
Я посмотрел на них. Мы были братьями. Если они идут, моё место с ними.
– Запишите меня, – тихо, но уверенно сказал я.
Мы подали рапорты. Неделю мы жили в напряжённом ожидании, мысленно готовясь к переходу в настоящий ад.
Но пришёл ответ, холодный и бюрократичный:
«В связи с высокой оперативной ценностью и нехваткой специалистов в разведке заявки Лешего, Лиса и Тихого отклонены. Медведь откомандирован в 247-й штурмовой полк».
Нас троих не отпустили. Чувство было двойственным: горькое облегчение от того, что избежал «бахмутской мясорубки», и щемящее чувство вины перед Медведем. Мы проводили его молча, троекратно обнявшись.
– Служи, братан. Возвращайся, – хрипло сказал Леший.
Медведь лишь кивнул в ответ, взваливая на плечо свой нехитрый скарб, и ушёл к поджидавшему его уазику. Мы смотрели ему вслед, понимая, что провожаем его в другое измерение этой войны, куда дороги нам пока не было.
А потом пришла ещё одна, на этот раз счастливая, но оттого не менее горькая для нас весть. У Косого, оказалось, дома остались трое несовершеннолетних детей. Его жена, отчаявшись, написала заявление через военкомат с прошением о его досрочной демобилизации как многодетного отца.
Косой был столпом нашего отделения. Так его мудрость и спокойствие не раз выручали нас. Мы знали, как он тоскует по детям, по своим книгам. Приказ о его увольнении из армии пришёл 11 мая.
Мы устроили ему скромные проводы. Бес приготовил что-то особенное, а мы достали припрятанный шоколад.
– Ну что, Косой, возвращайся к своим, – Сказал Лис, пытаясь шутить, но в его голосе слышалась неподдельная грусть.
Косой улыбался, а в глазах его застыла печаль:
– Берегите себя, ребята. Вы лучшие из тех, с кем мне довелось служить. Закончите это дело. Возвращайтесь.
Мы обнялись, каждый понимая, что это прощание, скорее всего, навсегда. Наша «девятка» таяла на глазах, и в «Барвихе-Лакшери» стало чуть тише и пустыннее.
Так продолжалось до весны 2023 года. Мы несли боевое дежурство, ходили в разведку и продолжали благоустраивать наш быт.
Пока шли жесточайшие бои за Попасную, Соледар, Угледар, разворачивалась адская битва за Бахмут, мы жили в своём относительно спокойном тыловом мирке. Война обходила нас стороной, и порой возникало ложное ощущение, что так будет и дальше.
* * *
Нашим полком командовал полковник по прозвищу Узбек. О таких, как он, говорят: «Слуга царю, отец солдатам». Это был здоровенный, кряжистый мужчина с увесистыми кулаками, способными колоть кирпичи, и громоподобным басом, пробивающим любую стену. Точнее сказать, он не командовал – он рулил.
Под его началом полк в 1850 человек превратился в единый отлаженный механизм. Узбек выстроил глубокоэшелонированную вторую линию обороны, где каждое подразделение было закопано в землю, как наш блиндаж. По сути, наш полк стал крепким тыловым кулаком, резервом и опорой для частей на переднем крае.
Но потери, увы, были неизбежны, хоть и минимальные – семь человек за несколько месяцев от случайных, на первый взгляд, попаданий снарядов гаубиц М777. Было ли это везением или результатом нашей маскировки – не знал никто.
Однажды я встретил полкового медика Бороду, который эвакуировал погибших. Его лицо было серым от усталости.
– Раньше я думал, что война – это где-то там, – сказал он, закуривая сигарету дрожащими руками. На полсекунды он невольно вскинул взгляд в сторону «двухсотых». – Теперь же я чётко осознал, что она здесь. Она в моей жизни.
Всё изменилось в марте. Противник применил изощрённую тактику. ДРГ из семи человек, переодетая в наши «пиксели» зелёного оттенка и безупречно говорящая на русском, прошла несколько наших постов. Они спокойно здоровались, имитируя своих: «Здорово, братцы!»
Бдительность была притуплена, и вот только на четвёртом посту кто-то из наших, сержант с ещё афганским опытом, заподозрил неладное и затребовал документы. В ответ группа вскрылась, дав очередь из автоматов. В ходе скоротечной схватки они ушли обратно, оставив десятерых наших убитыми и ещё четверых взятыми в плен.
Этот вопиющий, подлый случай всколыхнул весь фронт. Последовал строжайший приказ: нашим разведчикам запрещалось вести деятельность за пределами своей зоны ответственности. Чтобы избежать путаницы и трагедий, каждый должен был работать только на своём участке. Для нас, разведчиков, наступило время вынужденного, томительного безделья. Наши функции свелись к боевому охранению и охране штаба полка.
И тут проявилась ещё одна грань войны – война с самим собой.
Как говаривал Тарас Бульба: «Как же может статься, чтобы на безделье не напился человек? Греха тут нет». То ли это были происки вражеской агентуры, подбрасывающей алкоголь, то ли следствие тоски и бесцельности, но по подразделениям поползла волна пьянства. Она разъедала дисциплину, превращая солдат в апатичную массу.
Полковник Узбек действовал решительно и жёстко. Он создал в полку взвод военной полиции и ввёл суровые, но действенные меры – «исправительные ямы» и тяжёлые работы для провинившихся.
Я же нашел другой выход. В соседнем полузаброшенном селе мы отыскали старый, по виду советский спортзал. Здесь пахло ржавым металлом, въевшимся потом и пылью, но для нас это был настоящий храм, где можно
