Дневник лейтенанта Пехорского - Александр Моисеевич Рапопорт
Однако всего не предусмотришь. В тот день появилось новое, непредвиденное препятствие. После работы я сидел с Люси перед женским бараком. Подошел Лайтман и рассказал, что слышал краем уха разговор: Гриша, один из военнопленных, привезенный из Минска, собирается бежать и обсуждает это с двумя узниками. Они ничего о подготовке восстания не знали, это было пока достоянием узкого круга. И мне, и Лайтману было ясно, какие репрессии обрушатся на всех, а прежде всего — на советских пленных, когда об их побеге станет известно немцам, независимо от того, удастся он или нет. Однажды я уже стоял в строю, где расстреливали каждого десятого. Второй раз испытывать судьбу таким образом я не хотел.
— Приведи его немедленно. Одного, без напарников. Скажи, что Люси хочет поговорить…
Вскоре Гриша приблизился к нам и спросил Люси, что ей нужно. Она удивленно посмотрела, я встал и сообщил, что не ей, а мне нужно с ним поговорить. Наш диалог передаю дословно.
— Я слышал, ты собрался бежать?
Он с сомнением посмотрел на Люси.
— Она не понимает по-русски. Считай, мы говорим без свидетелей.
— Да, собрался. Дожидаться, когда отправят в печку, не буду.
— Один собрался или с ребятами.
— С ребятами. Присоединяйся.
— И какой у вас план?
— После отбоя спрячемся в уборной, которая дом с ограждением, выломаем доски задней стенки и перерубим колючую проволоку. Заляжем на тропе, по которой ходит вахман. Когда он пойдет — камнем по голове, отберем оружие — и в лес.
— А ты знаешь, что земля за проволокой минирована? — спросил я.
Он молчал.
— Вероятности на успех очень мало, — продолжал я. — Но даже если одному повезет, он обойдет мины и целым доберется до леса, ты подумал, что будет с теми, кто остался в бараке? Нас, как ваших земляков, на следующее утро расстреляют в назидание остальным.
— И что вместо этого? — выкрикнул он. — Ты-то что предлагаешь? Пахать на них и ждать смерти?
— Я предлагаю не спешить. И не кричи, не привлекай внимание. Ваш побег может повредить многим.
— Если остальные не хотят спастись, они сами себе вредят.
— Нет, Гриша, спастись хотят все. Но не все — ценой чужих жизней. В случае вашего побега погибнет вдесятеро больше, чем спасется. Не забывай, мы — советские люди! С тех пор, как мы здесь, для остальных мы — надежда на спасение. Так они на нас смотрят. Может быть, ваш побег помешает чему-то более важному, о чем ты пока не знаешь.
Он понял намек, но не поверил.
— Да какому еще важному? И кто это важное готовит? — спросил Гриша после паузы. — Ты, что ли? Вот здесь, с ней на скамейке?
— С кем я на скамейке, не твое дело. Больше уговаривать не буду. Ваш побег надо отменить. Это приказ. Имей в виду: если после отбоя ты попробуешь уйти из барака, будешь иметь дело со мной…
Он в сердцах махнул рукой и ушел. Не знаю, как он объяснился со своими друзьями, но от побега они отказались.
— Что он сказал обо мне? — спросила Люси после его ухода.
— Мы не говорили о тебе.
— Ты мне лжешь!
— Нет, мы говорили о другом.
— Ты от меня все скрываешь, как будто я не желаю тебе успеха.
4 октября, двенадцатый день.
Каждый вечер я встречался с Люси, так повелось после первой же нашей встречи. Свидания наши были то длиннее, то короче, от 15 минут и до часа, в зависимости от того, когда я уходил из мастерской; заканчивались они перед отбоем. Ежедневные разговоры друг с другом стали нашей потребностью, вначале мы говорили о том, что случилось за день, от этого быстро переходили к воспоминаниям о довоенной жизни и рассказам о себе. Это ежедневное общение стало поддержкой для обоих. В течение дня я все чаще вспоминал Люси и последний наш разговор и ловил себя на том, что думаю, как расскажу ей о каком-нибудь происшествии. Конечно, я ничего не говорил о подготовке к восстанию. Я старался чем-то ее развеселить, пересказать какой-нибудь забавный случай, пытался переключить ее мысли на другое, чтобы на время забыть о лагере. Она, наоборот, выбалтывала мне все самое плохое, что произошло с ней или чему была свидетелем и так от этого освобождалась.
Однажды она рассказала, что после утренней проверки в крольчатник явился Карл Френцель, осмотрел клетки, не сделал никаких замечаний, а перед уходом неожиданно влепил пощечину, рассмеялся и ушел; все это без единого слова.
Мне нечего было на это ответить, нельзя было даже обнадежить ее, я кипел от ярости и обругал негодяя всеми ругательствами, какие знал по-немецки. Люси благодарно прижалась к моему плечу.
В свою очередь я рассказал ей случай, которому в то утро был свидетелем. 3-го вечером из отпуска вернулся эсэсовец Грейтшус, начальник всей лагерной охраны и отъявленный садист. Приехал он с забинтованной рукой. Стало известно, что эшелон, в котором он возвращался, попал под бомбежку нашей авиации, и Грейтшус был ранен. И вот, утром группа советских военнопленных двинулась к 4-й зоне, ведший колонну Френцель дал команду петь. Навстречу колонне направлялся Грейтшус, заметив его, шедший в первом ряду Саша Шубаев затянул «Марш авиаторов», а остальные подхватили.
«Все выше и выше и выше
Стремим мы полет наших птиц
И в каждом пропеллере дышит
Спокойствие наших границ».
Грейтшус понял, что песня адресована ему, схватил плетку и с руганью набросился на колонну. Ничего удивительного: война идет уже третий год, мы уже знаем некоторые популярные немецкие песни, а немцы знают наши. И вот, колонна браво марширует, не расстраивая рядов и поет:
«Бросая ввысь свой аппарат послушный
Или творя невиданный полет,
Мы сознаем, как крепнет флот воздушный,
Наш первый в мире пролетарский флот!»
Грейтшус орет и пытается побольнее хлестнуть плеткой.
Сопровождавший колонну Френцель не сразу сообразил, в чем дело, а сообразив, засмеялся и стал его успокаивать, а потом обхватил за ремень и придержал, дал колонне отойти. Грейтшус длинно выругался вслед, засунул плетку в голенище и ушел по своим делам.
Люси это происшествие не слишком развеселило, она лишь слабо
