Промка - Дмитрий Сергеевич Филиппов

ещё не огрызались, но электричество копилось в воздухе. Можно было оставить всё, как есть, а можно было закрутить гайки, задавить бунт в зародыше. Гувер был не из тех, кто пускает всё на самотёк. Он знал, как командовать ротой, чтобы бойцы, не задумываясь, выполняли его приказы. А ещё он знал, что дисциплина в армии начинается с внешнего вида и порядка в казарме.

Всё началось с утра. Гувер зашёл в курилку после подъёма, на скамейке уже сидели два бойца, Вожак и Спрут. Спрут два дня как вышел из-под мостов, и ему было физически тяжело подниматься, но и Вожак даже не дёрнулся при виде командира. Гувер это отметил.

– Здорово, Кирюха, – обратился Гувер к Вожаку с хитрым прищуром.

– Здрасьте, – ответил Вожак.

Это был перебор.

– Забор покрасьте! – сказал Гувер. – У тебя всё нормально, боец?

И только после этих слов Вожак оторвал задницу от скамейки.

– Виноват, товарищ майор… Не проснулся ещё.

– Ты быстрее просыпайся в следующий раз. А то ведь можно и вспышку просрать.

Рота разбалтывалась. Это можно было объяснить – начались штурма, пошли первые серьёзные потери, задачи стали взрослые, какие только и бывают на войне. Нависшая угроза смерти, когда утром ты не знаешь, чем для тебя закончится день, и закончится ли он вообще, размывала почву под ногами. Жажда жизни становилась сильнее приказа. Этого Гувер допустить не мог, не имел права. Поэтому – сбрить бороды, постирать форму, навести порядок в расположении роты.

Тяжелее всего с бородой расставался Калина. Калина был огромным русским мужиком двух метров роста, исполнял обязанности старшины роты, и старшины заботливее, пожалуй, не было во всей российской армии. В роте не было перебоев с продуктами и водой, с вещевым довольствием, боеприпасов и мин всегда хватало для работы. Всем вещам, приходившим по гуманитарке, Калина вёл строгий учёт: каждый носок был посчитан и лежал на своём месте. Он знал, как списать потерянные подсумки и старые, тяжёлые, никому не нужные бронежилеты «Модуль», выданные бойцам ещё дома, при формировании полка. Он был идеальным старшиной и добрейшей души человеком. Тот самый русский богатырь, который может убить с одного удара, но на деле и мухи никогда не обидит, а только отгонит её своей огромной ладонью, если муха начнёт жужжать слишком назойливо. И ещё сразу запоминалась его походка. Он шагал широко, уверенно, но при этом не пёр напролом, а как будто за спиной был привязан ремнями груз, и он тащил его за собой, продирался вперёд сквозь слой ваты.

Как старшина, он имел некоторые привилегии, послабления от командира, поэтому думал, что приказ его не коснётся. Но Гувер был настроен серьёзно. Уже на следующий день с самого утра в каптёрке раздался мат. Калина вышел из каптёрки красный, взбешённый, взял умывальные принадлежности и направился к раковине.

Без бороды он помолодел лет на десять, стал похож на вратаря студенческой команды по футболу.

– Вот зачем он так? – сокрушался Калина в курилке. – Я ведь и просил, и объяснял – ни в какую, упёрся, как баран.

– Кроет командира последнее время, – ответил Инженер.

– Всех кроет. Думаешь, меня не кроет? Может, мне стихи начать писать? – усмехнулся и машинально, по привычке погладил уже несуществующую бороду. – Вон Вожак пишет чего-то, стишата какие-то, и его не кроет.

– Его тоже кроет, – ответил Инженер.

– Устал я, Макс, смертельно устал. Ничего больше не хочу.

– Даже домой?

– Даже домой… К дочке хочу.

– А дочка где?

– Дочка на кладбище. Шесть лет уже как. Пятнадцать ей было.

– Прости, я не знал.

– Да всё нормально, я уже давно могу с этим жить. Тошненько, но могу. Это сначала было невыносимо, словно из тебя внутренности вынули. А потом всё легче, легче… Сначала она снилась мне, всегда маленькой, лет трёх-четырёх, лапуля такая, несмышлёныш, – Калина заулыбался. – А потом и сниться перестала. А сейчас я лицо её начал забывать, представляешь. С усилием вспоминаю, глаза до боли надо зажмурить, чтобы лицо её вспомнить. Понимаешь меня?

– Домой тебе надо, Калина, в отпуск. Отдохнуть немного.

– Да уж, какой тут отдых…

Отпуска отменили три недели назад, как всегда, на неопределённый срок. Хотя всем было понятно, что пока мы не возьмём Авдеевку – никто в отпуск не пойдёт. Можно было возмущаться до хрипоты, но изменить ничего было нельзя. В штабе корпуса никого не волновала законность такого приказа. В штабе корпуса нужны были люди для штурма. Вот и всё.

Ковыляя, как подранок, в курилку протиснулся Спрут, сел на лавочку, неторопливо закурил.

– Я думал, тебя в Россию отправят, – повернулся к нему Калина.

Спрут глубоко затянулся, прищурился с хитрецой и ответил:

– Я тоже так думал.

– А чего в травме сказали?

– Да ничего, раны обработали, перевязали, сказали, что жизненно важные органы не задеты, и отправили в роту восстанавливаться.

– Форму-сто дали?

– Форму-сто дали.

Форма-сто была самой ценной бумажкой при ранении: на основании этой справки происходило оформление денежных выплат.

– Три ляма заработал уже, нормально, – улыбнулся Инженер.

– Машину новую куплю, наверное.

– Только «китайца» не бери, надо приличное чего-нибудь.

– Приличное за три ляма не купишь…

– Тоже верно.

– А тебе как два ранения посчитали, или…

– Или.

– Вот жмоты! – цокнул языком Инженер.

– У нас государство умное и хитрое, – сказал Калина. – Ошибается только в твою сторону. Недоплатить может, а вот чтобы наоборот – я о таком не слышал.

– Калина… С самого утра хотел тебе сказать… – начал Спрут.

– Чего?

– Тебе очень шла борода!

– Сука ты, – улыбнулся старшина.

Спрут и Инженер, довольные, засмеялись.

– Что за шум, а драки нет? – в курилку ворвался Падрэ.

Падрэ был помощником Калины, вёл учёт продуктов и гуманитарки. Невысокого роста, плотный, даже слегка полноватый, как медвежонок. Ротный в порыве благодушия звал его не Падрэ, а Панда. Падрэ это не нравилось, но ротному возражать – себе дороже. До вчерашнего дня Падрэ носил аккуратные усы героя-любовника, а сейчас стоял гладко выбритый и от того смешной, словно лишившийся враз всего пошловатого обаяния.

Калина, Спрут и Инженер, увидев его гладко выбритую физиономию, захохотали уже втроём.

– Ой-ой-ой, – скривился Падрэ, – кто бы ржал.

– Братан, как ты теперь жену ублажать будешь? Самый главный атрибут – как корова языком слизала, – спросил сквозь смех Спрут.

– Самый главный атрибут – всегда при мне, – ответил Падрэ, приоткрыл рот и быстро-быстро зашевелил языком сверху вниз.

– Тьфу на вас, развратники, – Калина поднялся и, продолжая смеяться, вышел из курилки.

Весь день Калина мотался по делам. Сначала отвёз в штаб уточнённое штатное расписание, потом с Камазом поехали в РМТО за бензином. Рота материального обеспечения