Ложь войны. Исповедь военкора: документальная военная проза - Дмитрий Зименкин
Все это, к слову, о чести офицера, о которой нам позже укоризненно вещали перед всем курсом в момент нашего «позорного» отчисления. Но все-таки офицерская честь, конечно, есть. И офицеры с честью тоже! Только в тыловом вузе такими, к сожалению, оказались не все. Но позитивных моментов в картине моего поступление в военный институт оказалось в итоге гораздо больше.
Долгий месяц «абитуры», этап новой, уже взрослой жизни. Когда ты впервые оторван от привычной домашней среды на такой продолжительный срок и помещен в абсолютно незнакомый мир как объект эксперимента под названием «естественный отбор».
Изнуряющая физподготовка, строевой шаг на раскаленном плацу, экзамены, небольшие конфликты с дагестанцами из-за маленького Дениса, охреневшие сержанты и железная дисциплина, дисциплина, дисциплина, которую вскоре так непреодолимо захотелось нарушать.
Уже на второй неделе я понял, что жизнь «под козырек» – это не совсем то, что я хотел от своей судьбы. Мне было смешно и стыдно наблюдать, как полковник в преклонных годах, увидев генерала, бежит к нему со всех ног, чтобы отчитаться, а скорее выказать почтение. Зачем бежать, если можно с уважением и достоинством подойти?! Это казалось мне унизительным… Да, существуют иерархия и порядок, но почему при этом нужно так лебезить перед старшим по званию, ущемляя свое мужское достоинство, безропотно выполнять даже самые глупые приказы? Когда я представил, что вот так всю жизнь придется пресмыкаться и мне, ходить по струнке, зависеть от самодурства старших чинов, я решил завалить экзамены в институт и вернуться домой. Но определяющую роль в этом решении сыграл еще один фактор, который я долгие годы скрывал и никому о нем не рассказывал. Вообще никому.
С детства, где-то с начальных классов, я страдал одним психологическим комплексом: не мог мочиться в присутствии кого-либо. Парурез. А в жизни парня это немалая проблема. Ведь часто пописать в одиночку бывает просто невозможно. Например, мужской туалет школы, где унитазы один к одному без ограждений и дверей. Подпирая стены, как дохлые атланты, стоят по периметру курящие старшеклассники. И я не мог заставить себя отлить, как бы ни был полон мой мочевой пузырь, как бы сильно мне не хотелось до этого. Я просто стоял и не мог выдавить из себя ни капли, а в голове зудела и пульсировала мысль, которая не давала расслабиться и все только усугубляла: «Ты не сможешь сделать это сейчас ни при каких условиях, даже если все они отвернутся». Я стеснялся отпрашиваться с уроков, поэтому упрямо терпел до конца дня, несмотря на распирающий и отдающий болью мочевой пузырь. Почему ни разу не возникло мысли сделать это на улице, где-то за сараями, ума не приложу.
Туалеты без дверей были и на всех дискотеках. А разве лучше для людей, страдающих парурезом, любой сегодняшний общественный сортир с неогражденными писсуарами? Или, когда ты, еще пацан, останавливаешься с друзьями, чтобы отлить за гаражами или у кустов, то все всегда стоят рядом. Вряд ли кто-то отделится и пойдет мочиться на десяток метров в сторону. Обязательно возникнут вопросы. Я не хотел раскрывать свой постыдный секрет даже лучшим друзьям, поэтому мне приходилось маскировать свой комплекс и выруливать из ситуаций по-своему. Хотя получалось далеко не всегда и чаще я тупо терпел.
И если в гражданской жизни гораздо больше возможностей найти способ уединения, то в условиях военного института, жизни в мужском коллективе, ты всегда находишься на виду, шансов побыть одному практически нет. Так моя маленькая проблема превратилась в мою большую беду. Яркий тому пример – команда «подъем», когда у нас есть лишь несколько минут, чтобы одеться, заправить койку и опорожнить мочевой пузырь. Пару сотен человек ломится в туалет, к трем унитазам стоят очереди. Каждый из абитуриентов должен быстро пописать, пока строй дышит ему в затылок. Понятно, что это не мой вариант. Дальше зарядка, затем кросс. С полной «мочевой выкладкой». Также на курсе молодого бойца практиковалось массовое орошение обрыва. Когда в момент пробежки сержант командует: «На месте стоять! На-ле-во! С горы – ссссать!» И сто писающих мальчиков с удовольствием заливают песчаный склон. Кроме одного меня и нескольких других стеснительных диссидентов.
Итак, первый экзамен при поступлении – английский язык. В школе по «инглишу» у меня всегда были пятерки. Поэтому я со знанием дела специально совершаю ошибки в 80 % ответов теста. Но вместо заветной «двойки» получаю «три». Fuck! Значит не так уж хорошо я знал английский!
Следующий экзамен по русскому языку я решил валить уже наверняка, без всякой процентной погрешности. Сочинение на свободную тему. Все заранее продумано: пишу текст в черновик, но в чистовик не переписываю, а по правилам экзаменационной комиссии это однозначный «неуд». Но черт меня дернул излить душу на этот черновой лист! Я размышлял над своими неудачами за последние три года, о своем настоящем положении и возможном будущем. Это была исповедь, в которой я разоткровенничался сам с собой. Написал о перепутье: одна дорога тернистая и упирается в солнечную поляну, но я не готов, разрывая плоть в клочья, идти так долго, чтобы когда-нибудь там через много лет получить вознаграждение. Другой путь с виду легок и интересен, но он ведет не туда, куда я хочу. Третье направление короткое – оно весело петляет, как серпантин, но неизвестно, что будет за следующем поворотом: подарок судьбы или ловушка. И все в таком духе… На форму сочинения немало повлияли философы Шопенгауэр, Сенека и Фейербах, которыми я в то время увлекался.
«Сдаем работы».
По команде преподавателя я запихнул черновик в папку, сверху поместил чистовик, на котором было аккуратно выведено лишь название «На перепутье», и преспокойно отдал бумаги экзаменатору. Вышел с чувством облегчения: скоро я отправлюсь домой. Но снова просчитался!
Вечером в самый разгар сампо (самоподготовки) меня снимают с турника и вызывают в штаб батальона. Я умылся в казарме, надел чистую
