Промка - Дмитрий Сергеевич Филиппов
«Этого прилёта не было в прошлый раз», – успел подумать Вожак. Но подумал вскользь, не раскручивая эту мысль до конца. Он знал, что надо её докрутить, что за этой мыслью кроется действительно нечто важное для них обоих, но сил не было думать. Он просто бежал вперёд, убегая от смерти в спасительную темноту подвала.
На Сливе стянули с себя бронники, упали на скамейку, закурили, тяжело дыша. Оба сапёра были мокрые и раскрасневшиеся.
– Ты же говорил, что по красоте отработаем? – выдохнул Калина. – Что никто по нам стрелять не будет?
– Никто и не стрелял в прошлый раз, – ответил Вожак.
– Так что изменилось?
– Не знаю, пока не знаю.
– Когда на откат?
– Вечером, «по серому».
– Плюс. Отдыхаем.
Докуривали молча, восстанавливая силы и дыхание.
Калина сидел на скамейке и выглядел постаревшим на десять лет. Глубже врезались морщины в уголках глаз, лицо его посерело и осунулось.
– Я мучился? – спросил он у Вожака.
– Нет.
– Как это было? Расскажи всё, что видел.
– Может не надо?
– Рассказывай, – ответил жёстко и зло.
– Уже упала «серость», когда мы выбежали из Дуба. Всё было спокойно. Даже обстрел прекратился. Ты сбился с тропы… Я говорил уже. Комик ударил в поясницу. Тебе пол туловища разворотило и оторвало правую руку. Сразу двести. Мгновенная смерть. До гаражей мы метров тридцать не добежали.
Калина ничего не ответил, только сплюнул себе под ноги.
– Как будем с Дуба откатываться? – спросил старшина.
– Пропустим комик и рванём до гаражей. Ты побежишь первым, я за тобой. Только тропинку держи перед глазами, никуда не сворачивай.
– Тогда ты беги первым.
Вожак замолчал. Искушение бежать первым было настолько сильным, что он не смог ему противиться.
– Хорошо.
Закурили ещё по одной.
– Как ты, Калина?
– Нормально. Очень сильно хочется жить.
Потом долго молчали, привалившись к стене, прикрыв глаза.
Вожак провалился в полудрёму, зависая между сном и реальностью, невольно вздрагивая от каждого прилёта на поверхности промки. Какая-то важная мысль, которую он не успел додумать, не давала провалиться в сон, блуждала на дне сознания и не хотела всплывать на поверхность.
Через несколько часов к ним подошёл Фунт.
– Мужики, у нас обед готов. Пойдёмте, похаваем.
Калина открыл было рот, чтобы отказаться, но Вожак его опередил:
– Пойдём.
И уже поворачиваясь к Калине:
– Надо поесть.
– Вот и ладненько, – обрадовался чему-то Фунт.
Вожаку не нравился этот чевэкашник, он был скользким и ненадёжным, от него за версту несло блатными повадками. Но на войне все равны: и чиновники, и блатные, и фраера. Война с радостью примет всех, ты только заходи на огонёк.
Когда сапёры ушли в импровизированную столовую, Фунт воровато огляделся и метнулся к их броникам. Торопливо обшарил аптечки и вытащил из каждой по тюбику обезбола. Потом встал, как ни в чём не бывало положил обезбол в карман и, прицокивая языком, направился в столовую.
Вожак ел гороховый суп, сваренный из консервированного концентрата, и напряжённо думал, пытался докрутить ускользавшую мысль.
– У меня жена называет его говороховый, – произнёс Калина.
– Говороховый?
– Ну да. Вроде как разговаривать после него начинаешь, только не ртом. – Калина хохотнул.
– А-а-а… – А если на ужин поешь, то всё, пиши-пропало. До утра будешь разговаривать. Не отпустит тебя этот суп.
– Что ты сказал? – Вожака пригвоздила к лавке внезапная мысль.
– А что я сказал? Не отпустит, говорю, супчик.
– Не отпустит. Точно.
– Ты о чём сейчас?
– Я знаю, почему «восьмидесятка» прилетела по Скелету… Кажется, что знаю.
Калина молча смотрел на товарища, не перебивал, давал возможность собраться с мыслями.
– Всё повторяется, как и в прошлый раз, но не совсем так. Промка не отпускает… Она схватила тебя, и не хочет отдавать. Поэтому вклиниваются события, которых не было.
– И что делать?
– Мы обманем её. Мы не будем сворачивать на Дуб. Мы от Сливы побежим прямо до Черёмухи, по дороге.
– Пятьсот метров. Не пробежим. Дыхалки не хватит. В бронниках – не пробежим, – засомневался Калина.
– Надо пробежать.
Калина отвернулся, провёл ладонью по жёстким седеющим волосам, тяжело вздохнул.
– Сейчас поедим, – продолжал Вожак, – отдохнём хорошо, покемарим, наберёмся сил. И без рывков, без разгона, в одном темпе… У нас будет полчаса до комика.
– Я тебе верю, Кирюха. У меня нет других вариантов.
…Вожак выскочил в траншею из подвала, сделал несколько шагов и рывком ушёл вправо, забираясь по асфальтной плите, выползая на поверхность промки. Он почти выбрался на дорогу, как у самого края нога его соскользнула, и он съехал вниз, в траншею.
– Сейчас.
Калина подсадил товарища и рывком вытолкнул его наверх. Полез следом.
Вожак выбрал средний темп и держал его, стараясь дышать глубоко и ровно. Он слышал, сзади тяжёлый топот, значит, Калина бежит рядом.
Вот сгоревшая «бэха» чернеет гнилым зубом на обочине.
Вот труп хохла оскалился в предсмертной агонии, а рядом с ним застыл труп нашего бойца.
И страх… Повсюду был разлит невыносимый ужас, от которого человек сжимался, становился маленьким и пустяшным, хрупким и бессильным.
Засвистела мина над головой, и тут же на тропинке рядом с Дубом взорвалась земля, выплёвывая из себя мёрзлые комья.
«Не останавливаться, – подумал Вожак. – Бежать… Бежать…»
Пока что всё шло так, как и должно было быть.
Сапёры поравнялись с Дубом. Из дыры в стене высунулась голова бойца. Он что-то закричал Калине и Вожаку и начал размахивать руками, но Кирилл даже не обернулся. Он смотрел прямо перед собой и продолжал бежать дальше по Ясиноватскому переулку.
Выбор был сделан. Больше никаких повторений, никаких схем. Впереди только неизвестность и… возможность жизни.
– Жизнь, – выдохнул Вожак и удивился, каким сладким на вкус оказалось это слово.
Половина пути была пройдена. Слева грудами битого кирпича тянулся вдоль переулка ангар, стёртый войной до основания. Ни спрятаться, ни передохнуть.
Силы покидали Родионова с каждым шагом, но нужно было бежать дальше, через не могу. И он бежал. И Калина бежал следом.
Вот и Черёмуха!
До разлома в стене оставалось не больше пятидесяти метров.
Пятнадцать метров… Десять… Пять…
Если ты слышишь свист мины, значит – это не твоя. Свою мину ты не услышишь.
Вожак и не услышал.
Просто асфальт взорвался за спиной, и горячая неодолимая сила бросила его вперёд…
Когда он пришёл в себя, осознал, что жив и даже цел, он перевернулся на бок и посмотрел назад.
Калина лежал на дороге, хрипел и
