Священная военная операция: между светом и тьмой - Дмитрий Анатольевич Стешин
— При заходе на позицию приходится бежать? Как вообще подход выглядит?
— Открытки (так называют на СВО открытые пространства без укрытий, кустов, лесопосадок, развалин. — Авт.) бывают по 500 метров, по 700 метров. Там просто пешком пройтись не получится, нужно бежать. И ты бежишь, пройдя до этого четыре километра.
— Что несешь на себе?
— Броню, каску, еду и воду для себя минимум на трое суток, сменную одежду. И какой-то минимум медицины — медукладку, чтобы оказать помощь трем бойцам. Физически больше и не унести.
— Сколько БК несешь?
— У штурмовиков — минимум 15 магазинов.
А есть среди нас и пулеметчики, и гранатометчики.
— Им хуже всего…
Смеется:
— Но у них есть вторые номера! Они помогают.
— Ты участвовала в боях на короткой дистанции?
«Валькирия», тыловой пункт временной дисклокации в подвале Артемовска
— Да, когда брали Богдановку (поселок на подступах к Часовому Яру. —Авт.), от нас противник был в пяти метрах в лесополке. Мы попали в адовый ад — по нам работало все: они даже подогнали танк, работали с «сапога» (СПГ — станковый гранатомет), с минометов, били кассетами, висели «птицы»…
— Страх исчез совсем? Или ты научилась не обращать на него внимания?
— Страх наступает, когда ты возвращаешься и начинаешь понимать, что ты видела и пережила. Когда выходишь ТУДА, понимаешь, что можешь не вернуться, ты как бы смирился с этой мыслью.
НАДО РЕШАТЬ, КОГО СПАСАТЬ
«Валькирия» говорит, что самое трудное — сохранить ясность мышления. Не из-за самосохранения, а потому, что из-за тебя могут погибнуть люди. А ты — медик и должен делать все четко и быстро, даже когда тебя забросило взрывной волной в твой же подвал.
— Что самое страшное для тебя на ЛБС?
— Потерять людей. Я сижу на рации, занимаюсь фронтовой логистикой и когда слышу, что у группы проблемы… это страшно. Страшно от твоего бессилия. Недавно наш командир «Питбуль» получил ранение, а мы в прямом эфире с коптера видели, как разбирали его позицию! Представляешь, какие у нас были эмоции?
— Ребята берегут тебя на штурмах? То есть я уверен… — Мы друг друга бережем. Но все-таки понимаю, что я — боевая единица со своими задачами, которые должна выполнять. Я тактический медик. Но я так же отражаю контратаки вместе со всеми, так же наступаю. Но ребята знают, что медик — всегда лакомая цель. Поэтому порядок, в котором я передвигаюсь, определенный. Стараемся, чтобы было непонятно, что у меня медукладка и фельдшерский рюкзак.
— Были морально тяжелые решения или ситуации?
— У меня одновременно было трое трехсотых с разницей в три минуты. Второй раненый — командир. Потеря командира на задаче… медику нужно в этот момент определить приоритет, кого спасать первым. И мы 40 минут не могли раненого вытащить, я только помню, как у меня перед лицом кассетки взрываются и дроны сверху висят… Мне отсекает лямки медукладки, она падает, я не могу до нее добраться, но есть аптечка «второго эшелона» — прямо на поясе. Командир говорит, что у него бок от крови мокнет, я начинаю бросать ему упаковки гемостатика, чтобы он остановил кровотечение. Командир их ловит, ржет, замечает: «Это надо снимать!», и в этот момент у меня фитнес-браслет вдруг говорит: «У вас стресс! У вас стресс!»…
— А у противника есть стресс? Как он себя чувствует?
— Тактика противника стала напоминать предсмертную агонию. Кажется, что он последнее из себя выжимает.
КАРДИОГРАММА ПАТРИОТИЗМА
Говорим о гражданке, о том, как тыл воспринимает СВО. «Валькирия» очень четко сформулировала:
— Кардиограммой воспринимает: где-то патриотизм в пике, а где-то… на пофигах живут!
Замечаю, что этот пофигизм обычно до поры до времени — многих обстоятельства перепахивают внезапно. «Валькирия» соглашается:
— У меня был очень тяжелый разговор с девушкой 17 лет: она планировала идти на СВО, куда угодно, лишь бы помогать, и я спросила: «Что случилось?» У девушки в Курске погибла мать. Тогда у меня закончились все слова, и холодный пот потек по спине.
— Тыл тебя не подбешивает, когда возвращаешься?
— Та же «кардиограмма». Например, как реагируют на мое удостоверение ветерана боевых действий: одни удивляются, другие начинают расспрашивать: «Как ТАМ?» Дети письма пишут — наверное, это самый трогательный момент. А письмо от одного мальчика я все время ношу в бронежилете, под плитами. И носочки, которые вяжут бабушки для фронта… Или связанная бабушками маскировочная сеть… Она же нас укрыла, сберегла! Здесь это очень ценят, уносят с собой на позиции эти обереги. У меня мышка на бронике висит, например.
— Не скучаешь по гражданке?
«Валькирия» машет рукой:
— Гражданка никуда не денется. А вот маму свою хочу обнять.
— А что мама сказала, когда ты пошла добровольцем?
— Я сказала: «Мама, я ухожу на СВО». Она вздохнула и заметила, что все знала. А потом сказала: была бы помоложе, тоже бы пошла.
— Слышала такую фразу: «У войны не женское лицо»?
«Валькирия» неожиданно соглашается:
— А здесь нет женщин, здесь все бойцы. И знаешь, иногда женщины выносливее мужчин. Вот я два месяца жила в режиме «моргнула — выспалась». Эфир — 24 на 7, несколько групп связи. Суть в том, что ты никогда не спишь нормально — боишься что-то пропустить по рации, боишься подвести людей, все слушаешь и пытаешься координировать всех и сразу. И когда выходишь с передка в место постоянной дислокации, тебя не отпускает, ты все время думаешь: как там? То есть тело переместилось, а мозг — там.
ДОГОВОРИЛИСЬ ПИСАТЬ ДРУГ ДРУГУ
— Чем ты думаешь после СВО заняться?
— Да просто вернуться хочу.
— Во что веришь, что будет?
— Верю, что все будет Россия. Кроме Косово, Косово — это Сербия.
Подход к позициям роты в Часовом Яре, талисман
«Валькирия» хохочет и сразу гаснет свет — бензин в генераторах закончился. Бака обычно хватает на половину дня — подземные часы, смена суток.
Под землей время идет по-другому, сутки абстрактны. Выспался, значит, настало утро: наш подвал проснулся часов в пять утра. «Валькирия» уже собралась. Цепляет на шлем камеру и говорит мне:
— Эта камера — лучший РЭБ. Включаешь… и ничего не происходит!
Мы прощаемся и уговариваемся писать друг другу в Телегу. И «Валькирия» написала. В это утро она не сразу добралась
