Мобилизованный: задача выжить - Артемий Тихий
Его голос крепчал, наполняясь железной силой.
– Не надо думать о всей войне! Забудьте о ней! Думайте только о следующем подходе! О следующем шаге! О следующем выдохе после рывка! О следующем аккумуляторе для дрона! О следующей смене позиции! О следующем заряженном магазине! О следующем вдохе!
Он почти кричал теперь, и в его крике была не злоба, а страстная, отчаянная вера.
– Там, по ту сторону фронта, воют те самые, кто хвастается в интернете количеством убитых русских. Для них это цифра в телефоне. Для тебя это память твоих предков, которые уже не раз били таких же выродков! Им нельзя дать ни единого шанса! Ни одного!
Сергей выдохнул и закончил уже почти шёпотом, но этот шёпот был слышнее любого крика:
– Розовые очки разбейте! Осталась только правда. Правда окопа, братского плеча и твоего личного умения цепляться за жизнь. Жизнь даёт шанс. Но только тому, кто из последних сил впивается в неё зубами и ногтями. Держитесь за своих. Точите своё мастерство. Концентрируйтесь на следующем шаге. Делайте его ради того, чтобы следующий шаг был уже по дороге домой. Чтобы однажды, вернувшись, вы могли решать свои старые, мирные задачи. Уже живыми людьми. Прошедшими ад, но оставшимися собой.
Он отступил на шаг. Воцарилась полная, оглушительная тишина. Никто не шевелился. Эти слова стали тем стержнем, которого нам не хватало. Они не вселяли слепой оптимизм. Они давали стратегию. Тактику выживания. Отныне мы знали, как не сойти с ума. Мы не думали о всей войне. Мы думали о следующем повторении.
А назавтра нас ждала погрузка в эшелоны и дорога на СВО.
Часть пятая
Народная круговерть
Последний вечер в «Патриоте» оказался не просто прощанием, а грандиозным, стихийным актом народной воли.
Осознав, что официального снабжения самым необходимым может и не хватить, страна решила взять дело в свои руки. Ещё с утра к воротам парка начали подъезжать машины. Не казённые «Уралы», а личные иномарки, потрёпанные жигули, микроавтобусы волонтёров. Они везли не только слёзы и объятия, но и реальную, осязаемую помощь. Словно по какому-то незримому сигналу родственники, друзья, коллеги по работе и просто незнакомые люди, услышавшие зов сердца, привезли всё то, что мы с таким тщанием вписывали в свои тетрадки на занятиях с офицерами ССО. И многое сверх того. Площадь перед павильонами превратилась в гигантскую стихийную ярмарку жизни, где вместо товаров раздавали шансы на выживание.
Я видел, как седой мужчина в деловом костюме выгружал из багажника дорогущую бензопилу и ящик запасных цепей.
– Сыну, – коротко бросил он, вручая это молодому сержанту. – Чтобы деревья на позициях пилил, а не ручными пилами мучился.
Рядом волонтёры раздавали новые, ещё пахнущие заводской смазкой генераторы, мощные аккумуляторы, тёплую экипировку. Стеллажи ломились от коробок с ботинками легендарных брендов: Lowa, Hanwag, Salomon, Prabos. Это была не просто обувь. Это были километры пройденных дорог, часы, проведённые в окопах без промокших ног.
Мои родные приехали целым десантом. Жена Катя, её сестра с мужем, племянник. Их машина была забита под завязку.
– Вот, – родственник Александр с серьёзным лицом вручил мне тяжёлый кейс. – Коллиматор. Чтобы зря патроны не транжирить. И прибор бесшумной стрельбы, оставишь себе, когда вернёшься.
Племянник Кирилл сунул мне в руки «магнифер» – мощную тактическую лупу. «Для прицельной стрельбы, для всякой мелочёвки… Пригодится».
Катя, плача и смеясь одновременно, загружала в мой уже распухший рюкзак горы носков, термобелья, индивидуальные аптечки, собранные по советам бывалых.
И таких сцен были сотни. Молодая жена, разгружающая детское питание для мужа: «Он у меня сладкоежка!»
Друзья-однополчане, вручающие нашему взводу комплект тактических наколенников и налокотников. Даже местные бабушки, прошедшие через все войны XX века, принесли свои самые ценные дары – связанные своими руками из грубой шерсти носки, варежки, свитера.
– Вы наши внучки, наши соколы, – причитала одна из них, суя в руки пару невероятно колючих, но наверняка тёплых носков. – Грейте ножки, родненькие, не студите.
В тот момент, глядя на это море людей, на эту невероятную, кипящую энергией круговерть добра и заботы, меня одолело чувство гордости за наш народ. То самое, великое и необоримое, чувство, которое когда-то поднимало страну на смертный бой. Это был не приказ сверху. Это был зов крови, зов земли. Это вставала не армия – вставал народ. Народ, который решил, что его сыновья не должны нуждаться ни в чём. Мы были не просто мобилизованными. Мы были плотью от плоти этого народа, его защитой и его надеждой. И эта мысль наполняла не гордостью, а колоссальной, почти неподъёмной ответственностью. Подвести их, этих людей, мы не имели права.
Утро разделило реальность на «до» и «после». Пять часов. Сирена. Но теперь мы облачались в броню, к которой были пришиты мамины молитвы, и набивали рюкзаки, где каждая вещь была куплена на зарплату друга или сбережения пенсионерки. Это придавало снаряжению совершенно иной вес. Мы были не казёнными бойцами, а народными ополченцами XXI века.
Погрузка в автобусы, короткая поездка на железнодорожный узел. И вот наш эшелон. Длинная зелёная змея вагонов, пахнущая железом и далью.
– По вагонам!
Мы начали загрузку в привычной уже тесноте. Было очень удивительно увидеть здесь проводницу. Молодая женщина лет тридцати в строгой форме РЖД. Её появление в этом вагоне, набитом грубыми, уставшими мужчинами в камуфляже, было неожиданным, как вспышка света в подземелье. Она не суетилась, не командовала, спокойно помогала устраивать наш скарб, и в её уставших глазах читалось не праздное любопытство, а глубокая, участливая печаль.
Она была словно посланником из того мира, из той жизни, которую мы оставляли за порогом этого вагона.
Вечером, когда вагон укачало в ритме колёс, а тревога немного притупилась, откуда-то взялась гитара. Кто-то достал шоколад, кто-то печенье. И тогда кто-то робко предложил: «А проводницу нашу позвать?»
Проводница пришла в наше купе, тесное и забитое рюкзаками. Присела на краешек скамьи, и её присутствие внезапно облагородило нашу солдатскую посиделку. Заиграли. Сначала что-то бодрое, армейское. Потом лирическое, душевное. Проводница тихо подпевала, и в её голосе была какая-то пронзительная чистота. Она смотрела на нас не как на винтики военной машины, а как на живых людей, с их страхами и надеждами.
И вот гитара оказалась в руках у меня.
– Тихий, давай свою! – подначил Лис.
Я перебрал струны. Мелодия родилась сама собой – та самая, что вела за собой сквозь годы и испытания.
– Это… «Ветер перемен» из «Мэри Поппинс».
В нашем купе воцарилась тишина, густая и напряжённая. И я запел. Голос мой был негромким, но каждое слово падало как камень в воду, расходясь кругами по душам собравшихся:
