Красное вино - Франтишек Гечко
Потный, потерявший человеческий облик, шатаясь, выбрался Сильвестр из конюшни. Спустился в погреб, прилег под кран початой бочки, стал пить прямо из лохани, как скотина.
Только поздним вечером, когда на небе раскрылись первые звездочки-глазки, дети и слуги вынесли Большого Сильвестра из погреба. В комнате, при свете лампы, когда уложили мертвецки пьяного в кровать, обнаружили, что правая рука его сильно распухла, а на локтевом сгибе мелкой росой проступает черная кровь. Но это заметили уже позже, когда разорвали рукав пиджака и рубашки.
Восемь человек осталось в семье Болебруха после бегства негодника Иожка и бесстыдницы Люции, но не было среди них ни одного, кто обладал бы ясным рассудком и смелым сердцем; поэтому никому и в голову не пришло, что надо бы отправить хозяина в сливницкую больницу, пока он не пришел в себя. Утром, когда он проснулся, пылая жаром, как раскаленный кирпич, он и слышать не пожелал о больнице. Кроме жены, которой он позволил плакать в изножии постели, Сильвестр всех прогнал. После полудня приплелся Негреши, велел принести вина, влил в хозяина, сколько влезло, и себя не обидел; только от Негреши и услышали на Оленьих Склонах наконец разумное слово: он пошептался с работниками, с юным Сильвестром, после чего все набросились на хозяина, связали, уложили в телегу, и те же вороные жеребцы повезли упрямца в Сливницу.
До больницы дотряслись уже к вечеру, Сильвестр был без сознания Очнулся он на третий день, не зная — злиться ему или губы кусать от боли. Жену свою, которую врач впустил в палату лишь после ее долгих просьб, Сильвестр сначала обругал, зачем позволила увезти его в больницу, а потом признался ей, что у него ужасно болит правая рука в локте… Жена, глупая, разревелась и, не успел доктор выставить ее из палаты, сообщила мужу, что правой руки-то… у него уже и нет…
О чем думал, чем терзался Большой Сильвестр все дни и все ночи долгих трех недель, что он провел в сливницкой больнице, — насколько горячка вообще позволяла ему думать и терзаться, — навсегда останется его тайной. Жене, приходившей к нему ежедневно, улыбался, младшим детям протягивал для поцелуя левую руку, старался погладить их, но не произносил ни слова. А когда в его воспаленных легких наступил перелом к жизни, он повернулся спиной к негоднику Иожку, чтоб тот понял и не являлся больше… На бесстыдницу Люцию в первый раз он смотрел неподвижным и враждебным взглядом своих глубоко запавших глаз, во второй раз — укоризненно и сердито, в третий — печально… На вопросы дочери не отвечал и не спрашивал ее ни о чем. И это было единственной причиной, по которой Люция еще не стала венчанной женой, но все еще жила в состоянии греха.
Но когда она вошла к отцу в четвертый раз, Большой Сильвестр глубоко вздохнул.
— Приходи ко мне завтра с ним, — прошептал этот человек, столь поздно победивший самого себя, и глаза его утонули в слезах. — И Иожка прихвати с этой… его…
Когда молодые Болебрухи вместе с молодыми Габджами вошли в больничную палату, Большой Сильвестр уже сидел в кровати. Вернее, не сидел, — просто спиной опирался на подушки, высоко наложенные в изголовье. Лицо у него было бледное, измученное; но едва приоткрылась дверь, как щеки больного порозовели, веки заплясали. Сильвестр часто заморгал.
— Татенька, господи, вы плачете?! — испуганно воскликнула Люция, бросаясь к постели.
Иожко, растерянный, приближался медленно — он был из породы недоверчивых. Магдалена остановилась посередине комнаты. А Марек, как только взгляд его скрестился со взглядом Люцийкиного отца, незаметно выскользнул за дверь.
— Ах, не плачу я, — вздохнул хозяин Оленьих Склонов, — просто радуюсь, что вы пришли… дети! — Он по очереди подал всем руку. — Придется уж вам довольствоваться одной левой, правой-то нет, — проговорил он с покорностью судьбе и повернул голову к правому плечу, где в пустом рукаве рубашки шевелилась короткая культя.
— Пока была у меня правая рука, — кающимся тоном продолжал безрукий, — любил только вас двоих, — он погладил взглядом дочь и сына, — а теперь, когда ее нет… и ты уже… родной мне стала, — остановил он взор на Магдалене.
Люция и Иожко вытерли глаза, Магдаленка, не ожидавшая такой ласки от человека, который знал в жизни почти одно только дело — ненавидеть обитателей домика с красно-голубой каймой, — часто заморгала. О Мареке не было упомянуто, и Люция даже не заметила, что его нет в комнате.
— Лежал я тут, в этой келье, наедине сам с собой, — усмехаясь, заговорил безрукий, — и будто все эти три недели пробыл в чистилище. Надо было мне калекой стать, чтобы понял я — что я за человек…
— Татенька, пожалуйста, не говорите так! — взмолилась Люция.
— Я научился правду говорить. Твоя маменька могла еще жить, если б другой у нее муж был… если б от дверей костела убежала она к Оливеру Эйгледьефке… Да и тот был бы жив! Все могло быть иначе, если б не я, одержимый всеми грехами…
— Все мы грешны, дяденька, — вставила Магдаленка.
— Отныне называй меня отцом. — И калека пристально посмотрел в лицо невестки.
Потом он свернул разговор на более гладкую дорожку. Спросил сына:
— Когда виноград собирать начнете?
— На той неделе. Негреши ходил по домам, чтоб с понедельника начинали.
— Вот что, сынок, перебирайся-ка ты с женой на Оленьи Склоны и с богом начинай сбор! А я тут еще недельку пролежу. Хозяйствуй… я уж… устал…
Иожко победно взглянул на Магдаленку, благодарно — на отца. Молодая женщина всплеснула руками, робко пробормотала:
— Да как же я приду… на Оленьи Склоны… такая бедная! Что я принесу с собой?..
— Сердце! — вскричал Большой Сильвестр.
Магдаленка, покраснев, отвернулась от свекра.
— И ты, доченька, — обратился Сильвестр к Люции, — послушай моего совета, возвращайся на Оленьи Склоны! Вот твой-то… как бишь его — только вошел, сразу и удрал… Бросил он тебя, дитя мое…
Люция встрепенулась, повела вокруг встревоженным взглядом — действительно, Марека не было! Минута была критическая. Сразу вспомнилось, сколько пришлось ей плакать, пока притащила Марека в Сливницу, пока втолкнула
