Полковник не спит - Эмильена Мальфатто

Полковник не спит

Посвящается К., у которого не было призраков в глазах

Мне уготовано мрачное наречие смертников

с электрического стула

последние слова обезглавленных

существование — выколотый глаз

Услышьте меня: этот глаз вырывают

снова и снова

бесконечное харакири

Я разъярен при виде умиротворенного олуха

встречающего мои вопли

Арагон

Он был специалистом.

Пьер Мессмер об отправлении Поля Оссаресса в Форт-Либерти в качестве инструктора по «противовосстанческим техникам»[1]

О вы все…

О вы все

ведь я должен обратиться именно к вам

кем нельзя пренебрегать

ведь теперь вы обратились в темных

         господ

моих ночей

ведь ваши тени и крики

пульсируют впотьмах

ведь Ихтиандры отобрали

         у меня сны

вы все, обращаюсь к вам

мои жертвы, мои палачи

я убил вас всех

каждого из вас: десять лет назад

десять дней назад

или сегодня утром

меня давно приговорили упорствовать

и убивать вас

каждый раз с очередным мертвецом

я увеличиваю срок моего

безапелляционного приговора

постоянство

постоянство

с которым вы, Ихтиандры

снова и снова плывете

в сероватой воде

плывете

с давних пор приплываете

         в мои кошмары

медленно раздвигаете камыши

протягиваете ко мне изможденные

         руки

разбухшие от воды

протягиваете руки, и ровно в тот момент

         всегда

я вас убиваю

снова

убивать мертвецов, убивать вас, снова вас

         моих жертв

ведь иначе нельзя, ведь я уже

         вас убил

ведь скоро вы убьете меня

Полковник приезжает холодным утром, и тут же начинается дождь. Наступило то самое время года, когда вселенная погружается в монохром. Серое низкое небо, серые люди, серый Город в руинах, серая широкая река и ее медленное течение. Полковник приезжает утром, и кажется, будто он явился из тумана — такой же серый, похожий на скопление бесцветных частиц, пепла, словно его породил этот мир, лишенный солнца. Призрак, думает дневальный, глядя, как полковник выходит из джипа. Конвойный встает по стойке смирно и мысленно проговаривает: полковник из тех людей, у которых в глазах погас свет. Он иногда сталкивается с такими на войне. Только красный берет напоминает, что цвета еще не исчезли.

Огромное конфискованное здание возвышается над холмом и служит теперь центром управления и домом старшим по званию. Бывший дворец времен бывшего диктатора, подчинявшийся бывшим порядкам. Сверху донизу он отделан с особой страстью ко всему, что блестит: мрамор, позолота на якобы ионических колоннах, огромные кресла с твердой, словно бетон, обивкой — для длительного дискомфорта гостей на приемах, которые, согласно этикету, должны всячески скрывать неудобство. В нише главного зала — обезглавленный бюст. Его не смогли сдвинуть с места, поэтому пришлось уничтожить изображение прошлого диктатора — того самого, которого во времена целого бюста никто не смел называть диктатором.

Полковник колеблется на пороге Дворца. Он уже здесь бывал? Он верно служил старому режиму, познал мимолетные почести в похожих декорациях: в те дни все статуи стояли целые во всех нишах всех дворцов в стране. Он колеблется, словно боится запачкать мраморный пол жидкой, почти кремообразной грязью, налипшей на ботинки. В этой скользкой и прозрачной грязи отражается внешний мир. Может, у него осталась капля застенчивости (или почтения?) к прошлому диктатору, которому он когда-то был верен, как и многие из тех, кто присутствует здесь, никогда об этом не заговаривает и делает вид, что забыл ту эпоху. Затем полковник расправляет плечи — приди в себя! — и следует за конвойным в большой кабинет, где заседает генерал, командующий северными подразделениями и Отвоеванием.

Возвышаясь над широким столом из красного дерева, генерал сосредоточенно срезает торчащие из носа волоски, щелкая серебряными ножничками и глядя на результат в зеркальце с ручкой. У полковника промелькнула мысль, что это дамское зеркальце, наверное, позаимствовано из одной из спален Дворца — реликвия власть имущих старого режима.

Он стукнул о пол правым каблуком, снял берет и вытянулся по стойке смирно, как того требует устав. Генерал нехотя отложил серебряные ножницы и взглянул на посетителя. Полковник показался ему посеревшим, словно из него вышла вся материя, словно контуры его расплылись в воздухе. Подобные наблюдения, как правило, несвойственны военным и уж тем более — генералам, командующим северными подразделениями и Отвоеванием, поэтому он прогнал их прочь и громко засопел, втягивая ноздрями срезанные волоски.

Что-то смущало генерала в человеке напротив. Его охватило странное чувство, похожее на опасение. Генерал никогда бы не признался, но в ту минуту он был рад огромной дистанции между ними, состоящей из мундиров, званий, начальства и даже этого широкого стола из красного дерева, который представлялся генералу чем-то вроде щита, защищающего от выдающегося человека.

Не говоря ни слова, полковник протянул приказ о назначении, увенчанный эмблемой с красивым золотым орлом. Генерал склонил кустистые брови над листом цвета слоновой кости, пробежался глазами по казенным строкам, излагающим в черных чернилах все могущество Столицы, что-то проворчал — может, дал понять, что ознакомился с информацией, или выразил недовольство, что его отвлекают по пустякам.

Да генералу и нечего было сказать: серый человек отправлен в Особое отделение — хорошо, ему все ясно. Однако он смутно чувствовал, будто должен произнести пару слов и как начальник одобрить приказ, хотя постановления Столицы на бумаге цвета слоновой кости ничуть не нуждались в его согласии. В конце концов генерал сказал: «Особое отделение, очень хорошо, там много дел». По-прежнему стоящий перед столом, неподвижный полковник кивнул. Генерал поднял нос в ожидании какого-нибудь уставного ответа, и полковник ответил: «Да, мой генерал», поскольку ничего другого не оставалось, но казалось, будто он уже покинул кабинет, погрузился глубоко в себя, в далекие края, где, как подозревал генерал, никогда не осмеливаясь озвучить эту мысль, было темно и обитали призраки. Вдруг ему захотелось лишь одного: чтобы этот странный серый человек вышел вон. Тогда генерал выпроводил его, махнув рукой, и оставил на попечение конвойному, который уже ждал у дверей.

Стоило только полковнику покинуть кабинет, как генералу почудилось, будто он снова задышал, будто за прошедшие минуты он, сам того не замечая, задержал дыхание, чтобы не дай бог не вдохнуть пепел, принесенный пришельцем.