Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

Анна Козырева

Безмолвие тишины

Яблочный Спас

I

В субботу к вечеру приехала тёща.

Лёшка Зырянов возился в саду, когда внезапно увидел её. Грузная и потная — по-собачьи чутко уловил грубый чужой запах издалека, — она подбористо вышагивала по пыльной, в сухих колдобинах деревенской улице.

Навстречу ей он не вышел, но и работа уже не спорилась. Работа — всегдашняя, радостная в своей обычности и нужности — застопорилась, и ныло-поскуливало беспомощно и тоскливо в груди. Лёшка продолжал бестолково слоняться по буйно цветущему саду, а когда жена громко и требовательно позвала ужинать, — давняя жестокая тревога придавила окончательно.

Дурные предчувствия не обманули — скандал разразился скоро, как по расписанию. Татьяна с матерью кричали в два голоса, перебивали друг дружку, визгливо суетились вокруг него, а он — истукан истуканом — молча сидел на стуле.

Неприятно удивляла Татьяна. Такой вот, обабившейся в одночасье, чужой и склочной, он её никогда не видел. И теперь, невольно наблюдая отяжелевшее в злобе, распухшее красными хмельными пятнами, обрамлённое светлыми вздыбившимися кудряшками лицо, пытался всё же уловить иные черты — прежние, дорогие и знакомые, а уловив, вытянуть их на свет Божий. Вдруг одумается, вернёт былое обличье, спохватится, ужаснётся себе и улыбнётся — мило, кротко, а он будет вновь и вновь, как всегда, в радостном недоумении любоваться ею.

Только продолжало, поскуливая, саднить сердце, робко сопротивляющееся хаю и вою, разбухающему кислотой перебродившей браги.

Возбуждённый непривычным шумом Никитка ошарашенно лупился на взрослых, а тёща — благо что крепка и двужильна — схватила внука и, как куль, вскинув его стягом, с удвоенной силой завопила:

— О сыне! О сыне, ирод, подумай! Яму ли чё, как табе, в энтой дыре сгинуть? Энто ты, дурак малохольный, тута подыхать собралси и подыхай — рыдать не станем! А яму — не дам! — она зло пучила маленькие кроличьи глазки. А Никитка очумело таращился с высоты на отца: вот-вот расплачется, — и безвольно вздрагивал тоненькими, как прутики, ножками. — И дочерь я табе тута сгубить не дам!

Зырянов подхватился со стула, надеясь перехватить сынишку и отнести его на постель, но Татьяна тигрицей рванула наперерез, вцепилась в Никитку и пихнула за спину. И они вдвоём с матерью, как стеной, укрыли мальчика собой.

— Не смей яво трогать! Не смей трогать его! — визгливая разноголосица придавила до немоты, и Лёшка выскочил за дверь.

На крыльце придержал бег, в мгновенье ока вобрав в себя мир, распростёршийся вокруг. Тишина и покой…

Это был тот дивный час в природе, когда только-только потухли лучистые сумерки, и вечер соприкоснулся с ночью, и не зажёг ещё небесный фонарщик свой желтушный фонарь, и не успела дотянуться до выключателя самая первая рука.

Лёгкий ветерок остудил полыхающее лицо. Зырянов спрыгнул с крыльца. Заспешил в надёжное укрытие — сад.

Здесь стояла старая железная кровать с проржавевшей панцирной сеткой. Когда купили мальцу кушетку, то эту, мамину ещё, кровать выбросить совсем было жалко, и он перетащил её сюда: всё Никитке забава.

Бросил на сетку ветхую телогрейку. Сел. Кровать старчески проскрипела. Вытащил из кармана пачку сигарет, но, так и не закурив, задумчиво замер.

— Кукуешь сидишь?

Зырянов вздрогнул. Из-за ивового плетня, густо ощетинившегося новыми побегами, на него зорко смотрел старик.

— A-а, это ты, Митрич, — вышел окончательно из долгого оцепенения.

— Тёщенька никак припожаловала?

— Она…

Старик исчез, но вскоре хрипло пискнула калитка, и он нарисовался в саду. Присел рядом — и вновь протяжно и скрипуче продребезжали ржавые пружинки.

— Сигареткой не угостишь?

Лёшка протянул примятую пачку. Митрич повертел её. Подслеповато сощурясь, попытался высмотреть название:

— И не поймёшь, чё и писано. Всё не по-нашенски. Каких токо нету, — прикурил. Втянул в себя пробную осторожную затяжку. Подержал во рту. Выпустил носом сизый дым. — Вроде как ничё. Кисловата токо чуть, — столь же осторожно втянул вторую затяжку. Вновь подержал во рту. Вновь — дым носом. — Но не забориста и не крепка вовсе. По мне, лушше нашей «Примы» и нету.

Сосед промолчал. Утих понимающе и старик, но долгой паузы не выдержал:

— Я за ей от шляху бёг. Думал догнать. Да и де догонишь? Она ж, быдто паровоз, прёт. Токо: пых-пых, пых-пых… Прёт да пыхтит! Нихто ить и не остановит. Откудова и силищи стоко у энтих баб берётся? — помолчал. — Да и хлотки у их, быват, таки лужёны!.. — вздохнул. — Смекнул, бегит Лёхина погибель. Чё снова-занова?

Лёшка в ответ лишь махнул рукой. Ему не то что говорить — думать не хотелось. Однако старику молча не сиделось:

— Сад твой, парень, цветёт на диво! Белый кипень! И дух-то, дух-то какой! Энтому саду и цаны нет. Молодец ты, Лёшка!

— Я-то тут при чём? Не мой он. Дед садил, выхаживал. А мама сколько души, сколько сил вложила!

— Так-то оно, конечно, так, — Митрич глубоко вздохнул. — А наш совсем не тот стал, что раньше был. Мне одному тяжело: силов уж сабя носить не хватат. Мои нонче редко ездют. Ничё има не надо стало. Усё, мол, без напрягу у магазине купить можно.

Тихо. Лишь лёгкий шелест листвы, потревоженной порывистым ветерком, нарушил затаившееся безмолвие. Выплыла толстушка луна и запуталась в ячеистых тенётах — широких яблоневых кронах.

Слабые неустойчивые тени, вздрагивая меж деревьев, цеплялись за изножье кривых стволов, колыхались на земле, поминутно изменяя и без того зыбкий рисунок затаившейся округи.

— Иной раз как будто рядом их вижу, — Лёшка негромко оборвал затянувшуюся паузу.

— Кого? — старик непонимающе вскинулся седенькой головой.

— Ну их же… Деда, маму. Так, кажется, и плывут тенями меж деревьев, наблюдают, стерегут сад.

Исподтишка, с осторожно-опасливым любопытством Митрич осмотрел освещённый лунным светом сад. Прошептал предупредительно:

— Ты токо бабкам нашим про то не скажи — засмеют. Блажным ишшо посчитают.

— А эти… — похоже было, что Зырянов не расслышал чужого предостережения, и, кивнув в сторону дома, продолжил: — ничего понять не хотят. И шумят, и галдят… И чего? А в толк взять не могут, что против своей воли человеку жить — смерть.

— Супротив воли никак, — согласился дед. Шумно выдохнул и добавил: — Это уж точно — никак.

— Вот скажи ты мне, дядь Мить, и чё мне там делать? На барахолку идти торговать? Я не умею! «Ты, — вопят, — сына не жалеешь…» Это я-то Никитку не жалею?! Чушь какая-то.

— Нашёл же кого слушать: баб! Оне