Пограничник - Павел Владимирович Селуков

– Постони.

Правую руку она завела себе между ног.

– Чё?

– Постони. М-м-м-м, а-а-а-ах.

От ее стона я чуть не кончил. Виолетта крепко сжимала член у самого основания.

– Стони.

Я застонал еле-еле, лишь бы пацаны не услышали. Виолетта приказала:

– Громче.

Я застонал. Мне начинало нравиться стонать. Виолетта неизвестно откуда достала презерватив, вскрыла его зубами и ртом надела на член. Потом села сверху, прижав мои руки к кровати за головой. Ее грудь была над моим лицом, я потянулся губами и взял сосок в рот. Виолетта застонала. Я воодушевился и стал ласкать ее грудь с большим энтузиазмом. Виолетта медленно двигалась на мне, в ней было узко, я балансировал на грани. Вдруг она положила мои руки себе на бедра. Почувствовав опору, уяснив моторику, я сжал бедра и стал двигаться быстро-быстро, как кролик, не выпуская розового соска изо рта.

– Трахай меня! Еби! Еби!

От этого «еби» я кончил. Судорога прошла по всему телу. Виолетта доскакивала, член обмяк, она легла рядом и осторожно сняла презерватив, завязав его узлом. Потом помахала им в воздухе, как елочной игрушкой.

– Смотри, как много!

– Много?

– Очень много! Ты молодец.

Виолетта чмокнула меня в щеку, встала и намотала полотенце:

– Я в душ. Одевайся. И зови следующего.

Я потеребил член и зачем-то понюхал пальцы. Когда до меня дошли ее слова, я сел:

– Какого следующего?

– Меня на пятерых сняли. Еще четверо.

Виолетта объясняла мне это, как придурку. Я кивнул. Она ушла. Я быстро оделся, вышел в комнату и сел за стол. Пацаны слегка окосели. Дюс разлил по фужерам для лимонада коньяк. Его лицо преисполнилось пьяной торжественностью.

– За потерю девственности рядовой Селуков награждается званием «ебарь-террорист» и фужером коньяка! Ура!

Олег улыбался. Все встали. Я принял фужер и зашарашил его до дна, разбив об пол. Олег посмотрел на осколки:

– Потом приберешь.

Я кивнул, сел за стол, без спроса взял пачку «Парламента» Олега и закурил. Я не хотел курить, от сигареты быстро пьянеешь, но тут мне надо было что-нибудь сделать, хоть что-нибудь.

Из душа вернулась Виолетта.

– Кто со мной?

Дюс пошутил:

– Кто в тебя!

Миша и Лёша переглянулись:

– А можно мы тебя в два смычка?

Виолетта посмотрела на них с интересом:

– Братья? Только не в анал.

– Без бэ, по классике.

Миша и Лёша встали. Дюс взвился:

– Не-не, вы ее щас заебете, она потом усталая будет! Я пойду.

Миша с Лёшей уперлись, Виолетта рассеянно улыбалась. Разрулил Олег:

– Пусть Дюс идет. А то нажрется, хоть самого еби.

Дюс завис, то ли обижаться, то ли нет, плюнул и увел Виолетту в комнату. У двери она оглянулась и посмотрела на меня. Может, мне показалось, что она оглянулась и посмотрела на меня, но в ту минуту я был уверен, что она оглянулась и посмотрела на меня. Зачем она оглянулась и посмотрела на меня? Олег заметил мое непраздничное состояние, наклонился и шепнул:

– Влюбился?

Я выпрямился, как от кнута, ничего не ответил, но лицо ответило.

Олег собрал в кулек бутылку водки, колу, пачку «Парламента» и сунул мне.

– Иди погуляй, бухни с кем-нибудь, расскажи, какая она охуенная.

– Да не, я не из-за этого…

Олег повернулся к Мише с Лёшей:

– Пацаны, влюблялись в первых проституток?

Миша с Лёшей расплылись в ностальгических улыбках. Ответил Лёша:

– Конечно. Мы ж не звери.

И подмигнул мне. Я схватил пакет и пулей вылетел из квартиры. Они ее там… А она… Зачем она оглянулась и посмотрела? Это ведь было. Зачем?

Чувства к Виолетте окончательно пройдут на свадьбе, где я буду танцевать и целоваться с Ниной Голубковой – красивой восемнадцатилетней девушкой с дредами. Помню круглую маленькую попу и как она лезла промежностью на мою ногу, как бы садясь на нее, ёрзая. И еще очень длинный нежный сильный язык. Когда она засунула его мне в рот, я даже испугался. Не язык, а маленькая мускулистая змея. Ближе к ночи мы танцевали медляк, Нина отстранилась и спросила:

– Пососешь мой язык?

Мы были пьяны. Я кивнул. Нина приблизилась и высунула язык, посередине был пирсинг. Я обхватил язык губами и стал сосать. Сейчас я бы сравнил это с сосанием члена, а тогда я ни о чем таком не думал, просто наслаждался. Да и так ли уж важно, что ты сосешь – клитор или член? Особенно если вспомнить, что член – это выросший клитор, а клитор – невыросший член.

Во рту друг у друга мы с Ниной оказались не сразу. Сначала я пришел четвертого сентября на пятак возле «Агата» в классическом сером костюме. Я купил его на Центральном рынке. Помню картонку под ногами и хорошенькую продавщицу, подступившую ко мне вплотную, чтобы вдеть ремень.

Было девять утра. Я стоял на пороге необыкновенного. Залитый солнцем асфальт, прозрачное небо, легкий ветерок только усиливали мое чувство, представляясь декорациями, внутри которых разыграется крутой фильм. Я сел на лавку и закурил. Когда мама узнала, что я курю, она понюхала рукава олимпийки – сначала левый, потом правый, тут же прибежала в комнату, где я слушал «Наутилус Помпилиус», прижавшись ухом к единственной колонке магнитофона, и сразу начала меня щипать и шипеть:

– Куришь, куришь, куришь?!

Я сел, зафиксировал ее руки и спросил:

– А чё такого?

Щипки и шипение были такими страстными, будто она хотела компенсировать ими свой педагогический провал длиною в четыре года.

Вырвавшись, мама убежала к отцу. До меня долетело:

– Он курит! Курит! Поговори с ним!

Она выкрикивала это так, словно я ем детей.

Отец позвал:

– Паша, иди сюда!

Я пришел в комнату. Мать стояла у окна с некрасивым лицом. Отец лежал, по телевизору играл «Спартак». Цымбаларь подавал угловой. Отец дождался окончания стандарта и посмотрел на меня:

– Куришь?

Я спокойно ответил:

– Курю.

Отец спокойно подытожил:

– Кури. Только мои не таскай.

Я ушел в комнату, включил Бутусова и лег на колонку. Мать громко выговаривала отцу, тот односложно отбивался. Я положил подушку на свободное ухо и погрузился в песню. «Падал теплый снег, она сняла пальто».

Все детство мама читала мне перед сном книжки: «Эмиля из Лённеберги», «Винни-Пуха», «Мифы Древней Греции», детскую «Библию», ее подарила мне бабушка, с возрастом ставшая в меру религиозной. Я это к тому, что моя мама делала все, чтобы я был счастлив и вырос хорошим человеком. Просто первое, что делает «Е» класс, это отбирает родителей. Дело не только в установке не признавать над собой никакой власти, кроме воровской, в моем случае – пацанской, но и в пубертате, потребности бунтовать, которая как бы оформлялась «понятиями». К седьмому классу родители уже не были для меня авторитетными фигурами, как и государство, еще один источник авторитета. Я слушал, кивал, но поступал по-своему. Родители же, живя в смутное непонятное время, попросту не знали, как этот авторитет вернуть. Да и задумывались они об этом редко, если задумывались, я ведь не шел прямо против них, скорее, перенес свою жизнь на улицу, а дома делал вид. Но чем старше я становился, тем хуже я делал вид, превращаясь дома в того, кем я был на улице. Уличное амплуа пожирало домашнее. Как-то мы с отцом паяли блесны, я загибал крючок плоскогубцами и сломал его. Изо рта вылетело:

– Петушара, сука конченый!

Отец внимательно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Да и что тут скажешь?

В другой раз я варил пельмени, и они прилипли ко дну. Я был красноречив:

– Пидарасы ебаные, блядь!

И тут же застыл. Ощутил, что я на кухне не один. Повернулся. На меня смотрела обомлевшая мама.

Перед разоблачением с сигаретами у меня в олимпийке нашли колоду карт. Мама хотела постирать.

– Не знала, что ты в карты играешь.

– Банчок забиваем иногда.

– Кого?

– Ну, банк. «Очко». Круг-стук. Да это наше, подростковое.

В комнату заглянул отец:

– Это не подростковое, это блатное.

Мне стало приятно, будто меня назвали блатным.

– Ну, блатное. А что такого?

– Ты в блатные метишь?

Отец наливался грозой. Тогда-то я и выдал им новость:

– Пап, мам, меня на кладбище позвали