Собрание сочинений. Том 9. 2016-2019 - Юрий Михайлович Поляков

Так вот, воссоздавая “утраченное время”, я старался показать, какой насыщенной, веселой, легкомысленной, а порой и разнузданной была прежняя жизнь, несмотря на все те “язвы социализма”, о которых часто теперь говорят и которые на самом деле имели место. А сейчас в нашем обществе нет язв? Мой приятель-критик, прочитав роман, воскликнул: “Юра, ты написал ‘Декамерон’ эпохи застоя!” В чем-то он прав, хорошего романа без эротики я себе не представляю. Остается добавить, что действие происходит в Москве, в трех районах, которые я хорошо знаю и люблю: Центр (Никитские улицы, Поварская, площадь Восстания), Орехово-Борисово (знаменитый Шепиловский овраг) и благословенное Переделкино, тоже теперь ставшее Большой Москвой…»

По сложившейся традиции, накануне выхода в свет Поляков напечтал фрагменты в дружественных изданиях – «Московском комсомольце», «Комсомольской правде», «Литературной газете», в «Завтра», «Аргументах и фактах», в «Литературной России», в «Вечерней Москве», «Аргументах недели» и др. В сокращенном варианте роман опубликован в журнале «Москва», номера: 3, 4, 5, 6 за 2019 г. Презентация новой книги состоялась сначала на книжном салоне в СПб, а затем 1 июня на Красной площади при большом стечении народа. В течение несколько месяцев «Веселая жизнь…» являлась одним из лидеров книжных продаж.

Оценивая, как принят новый роман читателями и критикой, автор в интервью газете «Труд» в канун своего 65-летия отвечал на вопросы корреспондента А. Славуцкого:

«– …В книге “Веселая жизнь, или Секс в СССР” очень много совпадений с вашей биографией. Насколько она автобиографична?

– На 95 процентов. Более того, до самой последней редакции все герои у меня выступали под своими реальными фамилиями, в том числе и сам автор. Но на последнем этапе я, показав рукопись другим участникам тех событий, убедился в том, что мой взгляд субъективен и даже порой неточен, не говоря уже о художественных домыслах. Тогда я решил прибегнуть к приему, виртуозно использованному, правда, не впервые, Валентином Катаевым в манифесте “мовизма”, предтече отечественного постмодернизма романе “Алмазный мой венец”. Впрочем, есть одно принципиальное отличие. “Венец” – это беллетризированные мемуары. “Веселая жизнь” – это роман-воспоминание, точнее ретророман, о чем я и пишу в предисловии.

– Насколько и в чем вымышленный герой совпадает с вами? А в чем он на вас не похож?

– Жора Полуяков – это тридцатилетний Юра Поляков, увиденный глазами 60-летнего Юрия Полякова, поседевшего и, смею думать, поумневшего. А поскольку я всегда относился к себе достаточно критично, то и мой герой далек от идеала. Во всяком случае, ничего такого в его поведении, что может вызвать сегодня моральное осуждение, я от читателей не таю. Отличается он от меня прежде всего тем, что я живой пока еще человек, а он с самого начала художественный образ и, надеюсь, проживет подольше, чем я.

– В основе книги лежит реальная история, связанная с исключением Владимира Солоухина из Союза писателей и партии. Почему эта история показалась вам так важна сегодня, что вы отдали три года работе над ней? Кстати, а почему и зачем Солоухин у вас стал Ковригиным? Тут же невозможно избежать сравнений с Довлатовым, у которого в “Филиале” Ковригиным “зашифрован” Коржавин.

– Во-первых, из Союза писателей Солоухина исключать не собирались, только – из партии. Во-вторых, сегодня идет процесс откровенного переписывания истории советской литературы, когда сочинениями и политическими актами дюжины диссидентов и маргиналов, в основном западников, пытаются исчерпать всю сложность и многообразие словесности той поры. Что же касается русского духовного сопротивления, лидером которого был Солоухин, то это направление откровенно и целенаправленно замалчивают. Недавно у какого-то литературоведа я прочитал про “полузабытого Солоухина”. Если он и полузабыт, то лишь ангажированными “доцентами”, а не читателями. В-третьих, мне хотелось рассказать правду о той оболганной эпохе позднего социализма. Что до фамилии Ковригин, она довольно распространена и частенько использовалась разными писателями задолго до Довлатова, вообще “редкими” фамилиями себя не утруждавшего. Однако, думаю, ник “Ковригин” деревенщику Владимиру Солоухину больше подходит, нежели очевидному “недеревенщику” Науму Коржавину. Так что, считайте этот выбор имени моей полемикой с Довлатовым. Ковригиным в советской литературе был Солоухин, а уж никак не Коржавин, поэзию которого я, кстати, ценю. А вот явно симпатичные вам “определенные круги” демонстративно не заметили недавнее столетие замечательного русского поэта Николая Тряпкина, родоначальника, между прочим, отечественного рэпа. Зато столетие Александра Галича отметили с эпическим размахом. Тенденция, однако…

– Вы подробно и обстоятельно описываете черты и детали быта той эпохи, которая уже давно прошла. Как вы думаете, нужно ли это сегодняшнему читателю? И если да, то зачем?

– Интересное дело! Когда Яхина простодушно и неумело описывает “муки” татарского народа под пятой русского империализма в начале XX века, ей никто таких вопросов не задает: кому, мол, это интересно? Когда Водолазкин сочиняет мутное и мрачное фэнтези на тему сталинских репрессий, никому в голову не приходит спросить его: а зачем? Когда Варламов обращается в новом романе к тем же советским годам, что и я, критика восклицает: оч-чень своевременная книга! Но стоит мне, грешному, обратиться к сегодняшнему дню, я сразу получаю в лоб обвинения в “конъюнктуре”. А если я ухожу в прошлое, тут же готов новый вопрос: “Разве это интересно современным читателям?” Русский писатель сегодня чем-то похож на негра времен сегрегации, пытающегося прокатиться в автобусе для белых. Не находите? Одно утешает: “Веселая жизнь” пять месяцев держится в лидерах продаж, а на презентациях книги в магазинах не хватает мест для всех желающих. Значит, читателям это интересно, а это – главное. Писатель, к вашему сведению, не тот, кто пишет, а тот, кого читают.

– А вот сцена, где вы карикатурно изображаете Егора Гайдара в ресторане ЦДЛ… Правда ли, что эпизод списан с натуры? Как это выглядело в жизни? Что-нибудь вас связывает с этим человеком?

– В романе немало сцен, списанных с натуры, в том числе – обед отца и сына Гайдаров в ЦДЛ. Сказать, что Егор Тимурович был человеком странным, ничего не сказать. Лично у меня он никогда не вызывал ничего, кроме брезгливой иронии, хотя в любой другой стране по итогам своей “реформаторской” деятельности Гайдар оказался бы на скамье подсудимых. “Гайдаровские чтения” – это плевок в лицо всем униженным и обобранным в 1990-е. Но обед я описал почти точь-в-точь, даже слегка смягчил…

– …Лично я в вашей книге увидел развенчание и обличение описываемой эпохи. Читая роман, я не раз ловил себя на мысли: боже, как хорошо, что все это кончилось! Что теперь нет никаких райкомов; никакие партийные чинуши никому не указывают, что и как надо писать; что нет никакого дефицита,