Шла по берегу подёнка - Константин Рудольфович Зарубин
Долго смотрел, как пальцы её ног замывает песком. Насмотревшись, опять сконфузился, как тургеневская барышня, опять залепетал про детство: какими большими и страшными казались балтийские волны в младшем школьном возрасте, и как я заходил в них, вцепившись в отцовские пальцы. Она повернула голову, нервно захлопала глазами. “Вы не представляете…” Помолчала, поморщилась, начала снова: “Вы не представляете, как я вам завидую. Я никогда не была ребёнком. Никогда”.
После этого долго не было никаких слов. Показалось даже, что чайки вдруг начали орать, как резаные, как-то совсем громко. Оглушительно. Потом только дошло, что нет, уровень громкости чаек не изменился, просто их вопли вылезли на передний план и застряли там, как тиканье часов во время бессонницы.
Неужели психически больна? Теперь возможно. Слишком возможно. Правдоподобных объяснений вообще только два. Или больна, или дурочку валяет.
Логически непротиворечивых объяснений больше. Как минимум пять: 1) больна; 2) дурачится; 3) говорит правду метафорически; 4) говорит правду буквально; 5) искренне заблуждается.
Но, принимая во внимание, что у нас не семинар по логике, а грубая реальность, пункты 3, 4 и 5 волюнтаристски снимаем с обсуждения. Ибо: 3) Умные люди, у которых действительно не было нормального детства, не бросаются такими метафорами. 4) Буквальная правда подобного рода нам не известна. 5) Искреннее заблуждение можно было бы, наверное, списать на какую-нибудь амнезию. Если бы Кира хоть что-то не помнила. Но ведь всё она помнит.
Когда очухался немного от мысли, что она может быть больна, спросил: «Где вы родились, Кира? » Она молниеносно уточнила: «Я или Кира?» «Вы, если не секрет». Она: «Совсем не секрет. Здесь родилась, в Юрмале». Подумав, добавила: «Думаю, что в Юрмале. Я сама не помню, конечно. Но это ведь не странно? Никто же не помнит, как родился?» Сказала это и поглядела так, словно от моей реакции зависела вся её жизнь.
Спешно подтвердил, что нет, никто этого не помнит. И вдруг пришло в голову: «А Кира? Где Кира родилась?» Она сразу как будто успокоилась, лицо просветлело: «А Кира в Германии родилась, в Вюнсдорфе. В паспорте у неё написано, что в Потсдаме, но на самом деле в Вюнсдорфе». Задал ещё несколько вопросов о Кире в третьем лице. Она с готовностью на всё ответила. «Папа Киры был военным переводчиком». «Кирина мама работала в садике при гарнизоне». «Кирина семья вернулась в Латвию в 89 году». «У Киры есть старшая сестра». «Папа у Киры был татарин, мама латышка. Папа умер, мама живёт в Риге».
Задавал бы вопросы и дальше, но помешало очередное дежавю. Ей позвонили. Как и в субботу, она достала телефон из нашитого кармана, ответила по-латышски, потом извинилась, объяснила, что ей нужно погулять с собакой. Как и в субботу, сказала: «Я за него отвечаю». Ну и я, следуя сценарию, вызвался её проводить. «Вы не против, если я вас снова провожу?» Прикусил язык сразу же, как сказал, но было поздно. Она мгновенно прицепилась к этому «снова»: «Почему “снова”? Вы меня ещё не провожали».
Надо было промолчать. Не получилось промолчать. Спросил, плохо скрывая раздражение: «Простите, но с кем же тогда я шёл по берегу в субботу? С Кирой?» Она покачала головой, пряча глаза, будто ей было стыдно за меня. Заговорила горячо, хотя и не повышая голоса: «Не понимаю. Не понимаю, почему всем, почему даже вам везде мерещится Кира. Ладно, пускай я действительно выгляжу, как Кира, и тем, кто знал Киру, удобно меня так называть. Но вы, Саша, вы же не знали Киру. Вы никогда её не видели. Вы не могли её видеть. Киры нет уже много лет, а вы сами говорили, что первый раз после детства приехали в Латвию три года назад. Я не понимаю, почему в каждой женщине, которую вы здесь встречаете на берегу, вам обязательно нужно видеть Киру. Я понимаю, что Инга – Кирина сестра, Агита – Кирина мама, им никак не оторваться от прошлого, но откуда у вас, Саша, эта одержимость Кирой?..»
Так и говорила, и качала головой, и шлёпала по воде обратно к берегу, а я шлёпал за ней и не мог ни слова произнести от ужаса. На берегу только, когда она нагнулась за тапками, проблеял: «Простите. Простите меня, пожалуйста». Она, видимо, заметила мой ужас, сменила гнев на милость и вроде даже смутилась немного: «Да вы что, Саша. Я это всё не к тому, что вы меня обидели. Вы совсем меня не обидели. Обувайтесь, пойдёмте. Если не расхотели меня провожать, конечно».
Обуваться не стал, понёс ботинки в руке, как она. Полтора километра до поворота было очень (зачёркнуто) несказанно хорошо. Говорили о пустяках. Хором здоровались со встречными отдыхающими. Продекламировал Кире свой скудный латышский репертуар. Es neesmu vīrietis, esmu matemātiķis её очень рассмешило. Научила меня говорить Netraucējiet man domāt dziļas domas и To nav iespējams izskaidrot nevienā valodā в ту же тему.
Про Сланцы рассказал ей: что в Сланцах такие шлёпки, как у неё, никто не называет «сланцами». Это её тоже повеселило. Сказала: «Логично. Пушкин же не называл свою эпоху пушкинской. Толстой не называл себя толстовцем. Кафка не говорил, что пишет в кафкианском стиле. Почему город Сланцы должен вести себя иначе?» Я заметил, что с Кафкой город Сланцы ещё никто не сравнивал. Она шутливо отчитала меня: «Во-первых, этого быть не может, с Кафкой сравнили уже всё на свете. Во-вторых, забудем тапки. Тапки в сторону! Скажите мне честно: разве Сланцы хуже Кафки? Кафка написал “Процесс”, а Сланцы вас написали. Вы, мне кажется, немногим хуже “Процесса”».
Именно так, дословно, с этим нафталиновым «немногим»: «Вы, мне кажется, немногим хуже “Процесса”». ОНА ЭТО СКАЗАЛА. Прилетел вдруг волшебник в голубом вертолёте.
А уже дошли до кафе, и от эйфории я секунд пятнадцать надеялся, что в этот раз у меня хватит смелости свернуть вместе с ней, проводить до дома. Но смелости хватило только на фотографии (зачёркнуто) мелкую низость ради новых фотографий. То, что это низость, потенциальная низость, понял, естественно, потом, пока домой шёл. На пляже думал, что делаю остроумный ход по правилам её же игры. Повторил свою субботнюю просьбу максимально близко к оригиналу: “Вы разрешите вас сфотографировать? Очень боюсь забыть ваше лицо”. Она в ответ, беззлобно: “Вы, я вижу, всех фотографируете. Искренне посмеяться вы меня тоже попросите?”
