Шла по берегу подёнка - Константин Рудольфович Зарубин

— Наверно… Там – в дневнике – первые встречи с Кирой подробно описаны. Саша тогда ещё не знал, насколько я понимаю, что с ней. Всё обрывается, эээ, знакомством с вами. Дальше только написано: «Психическое расстройство». И всё. Пустые страницы.

— Вот даже так? Любопытно… — Бельская помолчала. — Ну, и грузинское исследование вы ведь читали, да?

— То, что у Саши подчёркнуто. Разговоры с пациентами. Где они утверждают, что зимой никогда не жили. И всё исчезает, когда их о прошлом спрашивают… — Я стыдливо поёжился от воспоминания о жути, которую нагнала на меня истерика больной Б. М. из советского Кутаиси.

— Значит, симптомы вы себе представляете. Это главное. Нам, по-хорошему, кроме симптомов ничего и не понятно…

Долгая пауза. Как оказалось, последняя на много слов вперёд.

***

А слова были примерно такие:

— Вы слышали, наверное, о синдроме Капгра?.. Нет, это Котар. Когда пациенту кажется, что он умер или гниёт заживо, – это Котар. Синдром Котара. «Синдром живого трупа» так называемый. Я тоже их путала в универе – оба на «ка», оба французы.

При синдроме Капгра больной думает, что его близких подменили двойники. Это, видимо, следствие сбоя в механизме распознавания лиц. Пациент глядит на окружающих, не испытывает чувство узнавания и находит этому такое вот объяснение – вполне рациональное, с его точки зрения. Очень интересный синдром, с важными философскими последствиями, как и все расстройства идентификации. Но с нашими баранами он только косвенно связан – через Жозефа Капгра, первооткрывателя. Вернее, одного из первооткрывателей.

У Капгра был соавтор, практикант. Жан Ребуль-Лашо его звали. Он ничем в научном мире не знаменит, кроме этого соавторства. Издал, кажется, ещё брошюрку о старческом слабоумии, но никаких америк больше не открыл. Так, по крайней мере, все думают. Все, кто вообще о нём слышал.

Мы уже третий год это забвение пытаемся развеять. «Мы» – это я и Дана, моя аспирантка. У меня пишет диссертацию замечательная девушка по имени Дана Тиберт. Академическая траектория у Даны на мою похожа: через психологию в философию сознания. Когда она бакалавра ещё заканчивала, работу выпускную писала, ей попалась заметка Ребуль-Лашо на пять страничек. На самой дальней, самой пыльной полке, в периферийном совершенно журнале: Bulletin de la Société Clinique de Médicine Mentale de Toulouse. За 1925 год.

В заметке Ребуль-Лашо излагает историю болезни некой мадмуазель А. из Марселя. Он называет эту болезнь délire d’éphémère, буквально «бред подёнки». Название его собственное. Он подчёркивает, что не сталкивался ни с чем похожим в литературе, не говоря уже о практике.

Говоря современным языком, у мадмуазель А. было диссоциативное расстройство. Это широкий ярлык, он целый букет аномалий покрывает – от некоторых видов амнезии до раздвоения личности. В целом, ничего экзотического в таких расстройствах нет. Симптомы многократно описаны, даже причины отчасти понятны. Когда заметку Ребуль-Лашо начинаешь читать, думаешь: ага, ну да, всё ясно, рядовой вывих личностной идентичности. Знакомая песенка.

А потом читаешь дальше. И глаза потихонечку лезут на лоб. Лезут, стыдно признаться, не столько от ужаса, сколько от восторга – во всяком случае, если ты философ. В любой науке, которая занимается человеком, есть эти мгновения виноватого воодушевления… Вы знаете, наверно: когда жизнь сама ставит за тебя жестокий эксперимент, который по этическим соображениям невозможно устроить в лаборатории… Вы правы: Джини – прекрасный пример такого эксперимента. Джини и много других детей, которые в изоляции выросли, не слыша человеческой речи. Когда бы мы ещё узнали то, что знаем сегодня об усвоении языка, если б не эти дети несчастные?

Случай мадмуазель А., впрочем, завораживает меня больше не тем, что у нас на подобные опыты нет права. И не тем даже, что мы вообще не представляем, как именно нужно раскурочить мозг, чтобы такое устроить. Поразительней всего, что никто из моих уважаемых коллег не додумался до бреда подёнки в порядке мысленного эксперимента.

Ведь всё на поверхности вроде бы. Никакого логического противоречия в пунктирном «я» нет. Даже полная эмоциональная отчуждённость от собственных воспоминаний – не такой уж редкий симптом в психиатрии. А вот поди ж ты. Ни один философ не домудрил до бреда подёнки. Этот мысленный эксперимент природа и поставила за нас, и придумала за нас… И как будто даже анализирует, выводы делает за нас. Так мне сегодня показалось…

Ключевые симптомы у мадмуазель А. были такие же, как у Киры. Она, грубо говоря, не отождествляла себя и своё прошлое. Каждое утро просыпалась с новым «я». Всё, что происходило вчера, позавчера и так далее, происходило не с ней, сегодняшней, безымянной, а с другими женщинами. Ребуль-Лашо за время бесед с мадмуазель А. совершил настоящий подвиг исследовательский: он скрупулёзно насчитал сотни этих прошлых женщин. Помечал каждую отдельной буковкой с номером: А-ноль, А23, А79, А842 и так далее. В заметке он пишет, что начертил себе календарь на четыре последних года. Заполнял в нём клетку за клеткой, месяц за месяцем, иногда с точностью до дня. «Как делают при игре в лото» – его сравнение. Расставил двести семьдесят пять «А», включая три месяца собственных встреч с мадмуазелью.

Как ему такое удалось в те времена, до магнитофонов и видеокамер, без каторжного анализа записей, я плохо представляю. Особенно если учесть, что А. не различала своих предшественниц по именам. По её словам, другие люди неизменно называли этих женщин «А.», но это было неправильно, потому что на самом деле их звали по-другому. А. утверждала, что не знает их подлинных имён. Охотно признавала при этом, что среди этих женщин когда-то была и «А.», но «давно», «года три назад». Эта деталь впечатлила Ребуль-Лашо особенно сильно – там даже восклицательный знак в тексте. Ребуль-Лашо ведь выяснил, что переход от А-ноль к А-один, то есть первый разрыв личности, случился в конце февраля 1921-го, приблизительно за тысячу дней до его первой беседы с пациенткой. Как раз три года. Выходило, что и память у пациентки в норме, и восприятие времени в полном порядке.

«Пациенткой», кстати, мы с Даной её называем больше по привычке. Ребуль-Лашо не пытался её никак лечить. И слава богу, конечно. Даже самая продвинутая психиатрия тогда была чистейшим садизмом, бессмысленным и беспощадным. Ребуль-Лашо пишет, что вышел на мадмуазель А. «благодаря её близким», «нашёл её случай экстраординарным» и «счёл