Пограничник - Павел Владимирович Селуков

не практиковал, довольствуясь, как тогда говорили, прибалтыванием. Но мне было совестно перед Толстым. Мы привыкли жить богато, а жить бедно, когда пожил богато, это как руку потерять, настолько сужаются твои возможности. К врачу, она была заведующей кардиологией, я приеду через три дня. Мы обсудим мое предложение в ее кабинете, увешанном дипломами и уставленном кубками, будто она пловчиха, а не врач. «Если у человека есть проблемы по кардиологической части, как у тебя, то я могу их немного усугубить, чтобы он не пошел в армию, но если человек здоров, я ничем помочь не смогу». В итоге я дал Зубу телефон врача и две таблетки кофеина, чтобы Оганес принял их перед визитом к ней. Оганес уйдет в армию. Меня поймают на улице армяне на BMW и провезут по всем банкам в надежде взять на меня кредит. Кредит мне нигде не дадут, я не выплатил свой в «Балтийском», попав в черные списки. Пока мы будем кататься по банкам, я прочту им несколько стихов и расскажу любопытного из прочитанных книг, про Катю, предложу отдавать три тысячи ежемесячно. Армяне, хоть и сердитые, но с добрыми лицами, попадут под странное обаяние моих слов, разведут руками и исчезнут.

Но все это будет потом, а сейчас мы с Толстым приехали в «911», прошли в дальний зал и увидели Катю, извивающуюся на Бруске, который мацал – другого слова не подобрать – ее задницу. От этой картины у меня, как тогда говорили, «опустилась шторка». Я сорвал Катю с Бруска, как сорняк. Она не знала, кто он такой, поэтому возмутилась:

– Паша, отвянь! Это же работа!

Брусок вскочил. Тощий и кадыкастый, он отлично смотрелся бы в анатомическом театре.

– Слышь, ты чё? Я старший! Чугун сказал смотреть за тобой, блызьма!

Словечко Чугуна, вместо того чтобы остудить меня, подействовало, как озверин. Я схватил со стола слегка початую бутылку водки и ударил Бруска по голове с хорошей амплитудой. Бутылка не разбилась, а Брусок – да. Обливаясь кровью, стекающей по лицу, он упал на диван. Мое лежащее на полу либидо, наоборот, скакнуло под потолок, как бы поменявшись с Бруском местами, будто я забрал недостающую мне энергию у поверженного врага.

Я взял Катю за руку, утащил в приват-комнату и яростно оттрахал в задницу. Когда мы вышли, Бруска не было – его увел охранник и вызвал ему скорую. Я выпил стакан водки, посмотрел на Катю и вдруг понял, что не люблю ее. Вокруг было полно стриптизерш и помоложе, и покрасивее, и погрудастее. Просто у меня почти не было секса, вот я на ней и зациклился. И Чугун мне никакой не близкий, он для меня то же, что я для лохов. Толстый вытащил фен. Не знаю, откуда он его брал, пакетики будто образовывались у него в кармане. Катя и Толстый разнюхались в приват-комнате. Я отказался и быстро напился вдрызг. Катя и Толстый напиться бы не смогли – под феном не пьянеешь. Когда я открыл глаза – я уснул на полу, – Толстый трахал Катю в кресле. Катя всхлипывала: «Еби меня, еби!» Я будто увидел себя со стороны. Стало противно. Будто спала пелена. Не знаю, почему я так внезапно перестроился. У больных биполярным расстройством бывают периоды ремиссии, нормальности, возможно, это была она, хотя не берусь настаивать. Я вышел из приват-комнаты, расплатился и уехал домой. К Чугуну на памятники не пришел. На его звонки не отвечал. Перемещался на такси. Приехал в «911» и ушел на приват с Миланой, стройной блондинкой с бледной кожей, похожей на Машу. Я лизал ее розовый клитор и представлял Машу.

На следующий день, когда я обретался возле Бурса, думая обмануть пару человек и поехать на юг, мне позвонил отец. Домой приходили оперативники, дали бумагу – меня объявили в федеральный розыск! Позвонил Толстый. Сказал, что люди Чугуна дежурят у моего подъезда в BMW. Я выключил телефон, покружил по Закамску и снял комнату в разваливающейся общаге. Закупился продуктами. В комнате был стеллаж с книгами: «Капитал», Библия, Зощенко, «12 стульев», собрание сочинений Ленина. Я хотел спрятаться, набраться решимости и покончить с собой. Для этого я купил лезвия и стащил с общей кухни две ржавые кастрюли. Я где-то вычитал, что взрезанные запястья надо опустить в воду, иначе не умрешь. Чтение меня увлекло. Особенно Библия. Она оказалась не той детской книжкой, которую подарила мне бабушка. Две недели читал без перерыва, спал плохо – мучили кошмары. Я хотел выговориться, поговорить с кем угодно, но говорить было не с кем.

Через две недели отважился выйти во двор на турники. Опасался я из-за того, что снял комнату в соседнем с Пролетаркой районе – Комсомольском. Тут жилье дешевое. Казалось, так близко искать не будут. На турниках я встретил худенькую носатенькую девчонку Олю. Она была дочерью Леонида Кирпичева, одноклассника Свиридова-старшего. Раньше мы с пацанами два раза в неделю ходили играть в футбол, и Оля с подружками каждый раз приходили посмотреть. Как-то я попал на их вечеринку и, видимо, произвел на Олю сильное впечатление. Я быстро о ней забыл, через неделю появилась Катя. Оказалось, все эти два года Оля меня любила. Ее бабушка жила в соседнем от общаги доме. А на турник она пришла, чтобы научиться подтягиваться, а то у нее руки совсем слабые. Про то, что она в меня влюблена, я не сразу понял, просто позвал в гости, она пришла, я ее поцеловал, она ответила, а потом мы занялись любовью на скрипучей пружинистой кровати. Это получилось естественно, будто так и должно быть. Оле исполнилось восемнадцать, она училась в Политехе. Знаете, в фильмах бывает, что герой куда-то бежит, за спиной все взрывается, он прыгает в бассейн и спасается от огня. Секс с Олей, беседы с ней были таким бассейном. Я смотрел ей в глаза и видел в них любовь, какой не видел ни в одних других, разве что в глазах матери. Сейчас мне кажется, что я полюбил Олю за ее такую собачью любовь ко мне. Или за то, что ее любовь так подсвечивала меня, что я не казался себе подонком, а даже нравился. Наши отношения были мягкими, как дыхание. Маски, которые обычно носят влюбленные, сползли с нас через несколько дней сами собой. Я перестал думать о самоубийстве. Оля практически переехала ко мне. Денег на презервативы не было, но это почему-то нас совсем не волновало. Я успевал достать член и превращал ее плоский живот в полотно абстрактного искусства. Через две недели общагу пришлось оставить – нечем было платить за второй месяц. Оля временно бросила Политех и пустилась в скитания по подъездам и заброшенным зданиям вместе со мной. Неделю мы прожили в старой котельной на берегу Камы. Спали на белой двери, прижавшись друг к другу. Я читал по памяти стихи. Кажется, был сентябрь или начало октября. Днем она совершала набеги на холодильник родителей, однажды принесла бутылку вина. Телефон я не включал. Мне нравилось быть исчезнувшим и любить Олю. В этой анонимности была свобода, прелесть. Похолодало. Мы ночевали с Олей на бетонной лестнице дома, который соседствовал с моим. Подспудно я, видимо, готовился к возвращению, к неминуемой встрече со всеми проблемами, которые смог породить, но не знал, как решить. Ночью я проснулся и увидел – Оля сползла со ступеньки и легла щекой мне на ботинок, как на подушку. Мы, видимо, и правда в ответе за тех, кого приручили. Утром я вернулся домой. Я скрывался без двух дней два месяца. Все это время со мной была Библия. Каждый день я читал Оле отрывки оттуда, и мы размышляли, что они значат. А еще молились, придумывали молитвы, находя в этом удовольствие, как в сближающем хобби, совместном творчестве. Особенно меня зацепили эти строки, приведу по памяти: «Когда пойду Долиной смертной тени, не убоюсь зла, ибо мой Бог со мной». Я твердил их, когда шел домой, ожидая встретить Чугуна у подъезда и страшась этой встречи до рвотных позывов. Я знал, что меня посадят, в розыск просто так не объявляют. Мы с Олей договорились, что она приедет в колонию и мы поженимся. Она пообещала.

Но меня не посадили. Отец взял полумиллионный кредит и закрыл претензии потерпевших, которые написали заявления. Заявления они написали под давлением родителей, с которыми пообщались