Пьянеть - Кирилл Викторович Рябов
Я подошел.
— Эй, Павлик!
Он перестал тянуть. И ответил:
— Иу-иу-иу-иу.
— Сейчас, мальчик, мы тебя вылечим. Попей-ка вкусненького!
Бутылку он тут же уронил и уставился на нее сверху вниз. А потом пнул ногой, и она улетела в кусты. Я кинулся следом. В кустах лежал мой сосед, живущий этажом выше, и громко храпел. Перевернув его на живот, чтобы не захлебнулся блевотиной, я схватил бутылку и вернулся. Действовать надо было жестко и решительно. Я схватил Павлика за подбородок и открыл ему рот. Первую порцию он выплюнул и задергался всем телом. Я слегка запрокинул ему голову и стал безжалостно лить, моля Бога, чтобы все получилось. В какой-то момент Павлик расслабился и допил уже спокойно. Потом схватился за голову и стоял так несколько минут, будто решая некую неразрешимую загадку.
Я отдышался, закурил. Павел поднял на меня ясный взгляд.
— Наконец-то! — сказал он.
Не сказать, что я победно подпрыгнул и стукнул в воздухе пяткой о пятку. Но слезинка радости все-таки выкатилась из глаза.
— Слушай, — добавил он. — Я кое-что понял…
— Потом расскажешь, — ответил я и стал развязывать поводок. — Сейчас надо сваливать, пока твоя старуха нас не заметила.
— Ха! Она мне теперь ничего не сделает. С моим открытием я‚ считай‚ неуязвим.
Он изложил мне открытие, когда мы вошли в квартиру.
— Так вот, — сказал Павел. — Мне нельзя становиться трезвым. Я от этого становлюсь слабоумным. Нужно пить без остановки!
— Сынок, — сказал я. — Это я и сам понял. Иначе не напоил бы тебя сейчас.
— Ты меня еще не напоил. В голове все еще туман. Кстати, что это ты мне дал? По вкусу мерзость, но действует лучше портвейна.
— Это водка.
— Что-то такое помню. Кажется, папа пил ее по утрам. Еще есть?
Мы вышли на кухню. Я достал из холодильника бутылку. Павел одним махом выпил больше половины.
— Холодная она еще лучше! Можно я буду звать тебя отцом?
— Не знаю, все-таки я тебе не отец.
— Но ты спас мне жизнь! Ты — мой отец.
— Ладно, ладно, как хочешь.
— Я готов горы свернуть. Но пока не знаю какие.
— Пока пей.
— Да, отец!
Он тут же допил водку, сел и закинул ногу на ногу. Никогда в жизни не видел таких выпивох. Взгляд ясный, движения спокойные и уверенные, речь четкая.
— Чем ты занимаешься? — спросил Павел.
— Работаю на рынке, продаю старые книги.
— Книги — это хорошо! Мне нужно будет много всего прочитать.
— Ты говорил, что не умеешь читать.
— Да, но этому несложно научиться. Давай прямо сейчас. Я такую силу чувствую!
В моей скромной коллекции имелась азбука, изданная в девятнадцатом веке. Я притащил ее и положил перед Павлом.
— Вот, смотри, это буква А в самом начале.
— А, — повторил он. — А что рядом написано?
— Это раньше так буквы назывались. А — аз. Это Б. Б — буки.
— А теперь не называются?
— Теперь нет. А — это просто А. Б — просто Б.
— Почему?
— Долго рассказывать. Историей потом займешься. Давай учить буквы.
— Ладно, но я хочу учить, как тут написано.
— Хорошо.
Он выучил с одного захода половину алфавита с названиями букв: аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живете, зело и так далее. Затем отодвинул книгу.
— Нужна еще водка, — сказал Павел. — У меня нехорошее чувство, что я начинаю трезветь.
— Не волнуйся, сынок, теперь ты ни минуты не будешь трезвым! Я этого не допущу!
Я побежал в алкомаркет и купил пять бутылок водки. Все по 0,7. Кассирша подмигнула:
— А что я говорила? Прекрасная водка.
— Это не мне, а сыну. Вернее, приемному сыну. Мне — портвейн.
— О, как скажете!
Наполнив пакеты, я помчал назад, звеня, как ящик с пустой стеклотарой в кузове грузовика. Павел, к счастью, был еще пьян. Он расхаживал по кухне и повторял буквы.
— Скорее, — сказал он. — А то в голове туман начинается. Уже забыл, что идет после како.
— Никаких «како». Просто К. Не забивай себе голову. Запутаешься!
— Уж точно нет! Мне кажется, я могу запомнить все! Главное — пить!
Что он немедленно и сделал, опустошив полбутылки. Глаза его загорелись. Он схватил азбуку и мигом выучил все оставшиеся буквы. Приближалась ночь. Я тоже прикладывался к портвейну и стал клевать носом.
— Сынок, давай поспим. А завтра продолжишь учебу.
— Но если я усну, то протрезвею. Что же получается, мне теперь нельзя спать?
— Если протрезвеешь, я с утра тебя опять напою.
— Но я больше не хочу становиться слабоумным ни на секунду!
— Тогда выпей побольше. И ты проснешься все еще пьяным.
Он допил бутылку.
— У тебя есть книги? Я хочу немедленно начать читать. С какой начать?
— Ох, сынок, даже не знаю. У меня в комнате все ими заставлено. Выбери, какая тебе понравится, и начни с нее. Они там все хорошие. А я тут посплю пока.
Прихватив бутылку, он ушел в комнату. Я лег на диванчик, быстро задремал, но услышал его голос из комнаты и проснулся. Он читал вслух. Что-то знакомое.
— «Мы с Жюстиной выросли и получили воспитание в Пантемоне. Название этой славной обители должно быть вам знакомо, и нет нужды добавлять, что в течение многих лет из этого монастыря выходили самые прелестные и самые распутные женщины, во все времена украшавшие Париж»[1].
Поборов пьяную гравитацию, я слез с дивана и доковылял до комнаты. Павел маршировал по комнате и читал громким, хорошо поставленным голосом.
— «Нет нужды говорить, что среди живущих взаперти женщин единственным поводом для дружбы и привязанности может быть только сладострастие…»
Я отобрал у него книгу.
— Сынок, тебе такое пока рано читать. Возьми другую.
Павел отхлебнул водки.
— А мне понравилось. Правда, я не все понял.
— Чуть позже все узнаешь.
— А сейчас мне что можно читать?
Я схватил первую попавшуюся. Это был Достоевский, сборник повестей и рассказов. Вполне подойдет.
— Вот, почитай это! Но сначала выпей еще.
Уговаривать не пришлось. Павел выдул грамм двести и открыл книгу.
— Только, пожалуйста, читай про себя.
— Да, конечно! Просто я еще не привык.
Я вернулся на кухню, спрятал книгу в морозилку и устроился на диване. Уснул быстро. Но проснулся часа через два от плача. Вскочил, чуть не сшиб стол и вбежал в комнату, уверенный, что Павел за это время протрезвел и снова отключился от реальности. Я ошибся. Он лежал на кровати, читал и рыдал.
— В чем дело, сын?
Он посмотрел на меня мокрыми глазами.
— Я
