Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон

мясной подливке с чесноком, клубника со сметаной. Умеют готовить, гады, – в Мичигане выбор между чизбургером и курицей, жаренной в прогорклом масле. Вернувшись в комнату, поспешно собрал вещи, затолкал все в большую картонную коробку, перевязал бельевой веревкой. На мгновение стало ужасно грустно – отец стоял рядом со мной на платформе автобусной станции «Грейхаундов», я поцеловал его в лоб на прощание. Закончив укладываться, попотчевал себя другой самокруткой, препроводив ее вниз до самого конца, до крошечного тараканчика, попавшего в рот со стаканом воды. Дикий гул не имеет значения, виски – мое лекарство. Ничего не поделаешь. Немного отдыха, мысли о новой комнате, о Европе. Лежу на кровати, отчаянно мечтая вернуть штуку, потраченную на операцию. Сядь на корабль. До того одурел, ни на что не способен, только лежать на спине в удушливой жаре. Переплыви большую воду первым в семье после прибытия дедушки из Гётеборга в 1892-м. Спускаясь в трюм корабля-призрака, прошли через камбуз, где худые высокие негры в высоких красных колпаках готовят рубец для пассажиров пятого класса. Похоже, почти весь рубец шлепается с огнеупорных столешниц на окровавленный бетонный пол, усыпанный луковой шелухой. Неужели корабельный трюм бетонный? Стюард довольно надолго отвлекся, легонько пошлепывая по шее самого симпатичного повара пучком каких-то ростков. Душевно глядят друг на друга, повар заметил с сильным акцентом: «Шасто помохает ишо ишо»; лицо его сияет от дымящегося рубца. Что он сказал? – пытаюсь догадаться. Но стюард уже далеко впереди с лучом фонарика в темном проходе. Привел в темное помещение, говорит: «Все о'кей?» Отыскиваю койку, прислушиваюсь к кашлю и лаю двигателей надо мной, к неумолчному хаммер-бугер-рак-рак хаммер-бугер-рак-рак поршней в ночи, или днем, кто знает? Потом утро, слабый свет под дверью. Вода мчится мимо занавешенного иллюминатора. Ниже ватерлинии. Каюта четыре на шесть, выключатель на полу под койкой. На другой койке рядом с моей старая карга, то ли спящая, то ли мертвая, под простыней с веселыми набивными голубыми цветочками. Я поднялся с койки, отдернул занавеску возле иллюминатора, надеясь увидеть хоть рыбу, только вода чересчур быстро мчится. Касаюсь пальцами холодного влажного борта, скользкого, как банка из-под масла.

Встал, в последний раз глянул в окно. Должно быть, около полуночи. Оставил на кровати домохозяину записку с новым адресом, ключ от комнаты. Пошел с коробкой по коридору, стукнул в дверь Карлы. Она быстро открыла, я заметил в постели позади нее «джентльмена». Попрощался, хотя она глубоко плевала на потерю няньки. Я дошел до Конкурса, сел в поезд к центру, убедившись, что ключ от новой комнаты благополучно лежит в кармане.

До палатки добрался к концу дня в насквозь мокрой одежде – с середины утра шел дождь, слабый, но непрерывный. Ноги – одно безобразие. Мокрые ботинки в земле, на обеих ступнях натерты огромные волдыри. Остановился, переоделся кое в какую грязную, зато сухую одежду, поел холодных жареных бобов из банки. В палатке никакой сухой растопки. Надо убираться из этого дерьмового места. Выкурил три сигареты подряд и почувствовал себя чуточку лучше, хотя голова кружится от голода в ожидании, пока бобы сил прибавят. Дождь стучит по листве и по крыше палатки. Открыл банку говяжьей тушенки, вмиг целиком прикончил, посыпая солью, как корку белого хлеба. По дороге к ручью за водой шел по следам оленей – бродили вокруг в мое отсутствие. Может быть, олениха. Самец посылает самку вперед на открытое место в виде приманки, чтобы убедиться, что путь безопасен. Чутко. Хорошо бы стать львом, погруженным в дремоту под жарким кенийским солнцем в ожидании разнообразных сородичей, которые притащат сочную газель; единственная моя обязанность – предупредительное рычание на любого приблизившегося, спаривание и еда. Можно полакомиться крепким черным буйволом или вытащить из глубокой засады охотника Эберкромби Фитча, снести ему голову одним ударом лапы. За прошлые десять лет я десятки раз заходил в магазин, куда меня впервые привела Барбара, только всегда без денег, не имея возможности что-нибудь приобрести, кроме нескольких мух для форели. Персонал снисходительный, некоторые в любом случае. Пришлось сказать одному в туристической секции: слушай, задница, я в лесах с пяти лет, мне в Мичигане не нужен костюм, защищающий от змеиных укусов. Он насторожился. За шесть дней я заметил только волчий след да воображаемую, может быть, тень, перебежавшую гать у истока реки Гурон. Надо было сидеть там всю ночь, рассмотреть след утром или подогнать машину выше по дороге, взглянуть на него в свете фар, да мне в голову не пришло. Они, безусловно, имеют право не позволять мне их видеть. Мой запах плохо действует на все, что движется. Еще раз посмотреть на следы у Оласа Мюри, в единственной взятой с собой книге.

Начинало темнеть, я развел небольшой костер, невзирая на сырость. С юга дул теплый легкий ветерок, неспособный отогнать комаров; пришлось собрать охапку папоротника, чтоб их выкурить. Подсел к костру, думая, что в своей жизни по-настоящему знал очень немногих женщин. Если простоять целый день на углу Лексингтон и Пятьдесят седьмой, мимо пройдет сотня прекрасных женщин, которых хочется узнать. Но среди них окажется колоссальная доля скучных вялых плакс с полной кашей в голове. Зачем же знать многих женщин. Некоторые мои приятели слывут «жеребцами», только, видно, их успехам вечно сопутствует особый тип утомительной скуки. Может быть, я моногамен по природе, однако в определенном смысле страшно принадлежать единственной женщине. Впрочем, мне не по вкусу больше одной в любой данный период времени. Либо трясусь побитой собакой перед единственной девушкой, либо практически полностью отвергаю ее. Сколько написано бесконечных любовных писем, могу даже назвать адресатов: в перечне наберется меньше десятка. Как вспомню об ухмылках, хихиканье, толчках локтями, грубом гоготе в барах, в парикмахерских, раздевалках, клубах, дортуарах, с ужасом думаю, что по привычке принимал участие. Просто незрелость предполагает существование точки, до которой надо дорасти. Никогда не читал ничего очень умного на эту тему. Испытай раз два три. Расстояния. Сойдись вместе, только один еще на Сатурне, а другой на Юпитере. Лось трубит. Мы слышали его за мили в бухте Тома Майнера. Кто бросит мне обвинение в том, что я не владею гаремом. Хорошо бы принадлежать к индейцам, сочетающим магию, колдовство, шутовство, все делая наоборот.

Курю единственную взятую с собой сигару. Привычка. Обычно выкуриваю двадцать «Дач Мастер» в день. Снова щупаю мышцы – как ни странно, значительно увеличились за шесть дней, хотя в поисках зверя, по слухам, существующего, сброшены десять фунтов жира. Даже помета нет. Меланхолия. Крепкий зад Лори, белые