Пограничник - Павел Владимирович Селуков
На следующий день я попал на прием к врачу-психиатру Олегу Валерьевичу Муравьёву. Едва я вошел и сел перед ним, он сказал:
– У вас гипомания. Попробуем литий и сероквель.
Простота, с которой мне поставили диагноз, пугала. И эти таблетки. Мне казалось, что они погубят мой талант. То, что мой талант погубят наркотики, которые неизвестно кто сварил, меня не пугало. Потом я много читал про биполярку – биполярное аффективное расстройство второго типа, смотрел видеоролики и везде узнавал себя. Придя на второй прием, так и не притронувшись к таблеткам, я рассказал о своих страхах Муравьёву. Он улыбнулся:
– Павел, в любой момент вы можете прекратить лечение.
Муравьёв нарисовал два кружка на двух листочках, в одном поставил букву «М», в другом «Т», показал листочки мне и потряс ими по очереди.
– Это мания, это талант. Вот до какой степени они не связаны.
– Но в мании я чувствую себя богом.
– А вы не бог, зачем вам себя им чувствовать? Будьте человеком.
Идея побыть человеком мне понравилась. Я начал прием лития и сероквеля в январе 2024 года. Примерно через месяц ушла тяга – мне перестали сниться наркотики, я перестал просыпаться со вкусом пива во рту, мне не хотелось сдохнуть, но и яростно жить мне не хотелось тоже. Все будто сгладилось. Если раньше я жил в фильме Тарантино, перемежая вспышки веселья вспышками меланхолии, то теперь очутился в фильме Антониони до такой даже степени, что стал заметно меньше болтать, редко находя повод для слов. Одно меня изумляло – я мучился с биполяркой двадцать три года, приписывал ей свою исключительность, потом талант, считал чем-то сверхъестественным, волей рока, жребием судьбы, необоримым, неодолимым, а цена вопроса оказалась до ужаса мала и банальна – литий за сто рублей и сероквель за полторы тысячи. До сих пор не могу понять, почему этот диагноз не поставил мне пермский психиатр или психиатр из клиники неврозов. Хотя нет – могу. Симптомы биполярки и наркомании очень похожи, и наркомания часто скрывает биполярку. Как сказал Муравьёв:
– Пока мы не купируем БАР, наркотики вы не бросите. Сначала БАР, потом наркотики.
Муравьёв работал еще и психотерапевтом. Первое время я ездил к нему в Петербург два раз в месяц. Как-то я спросил:
– Когда я ею заболел, биполяркой этой?
Муравьёв закатил глаза:
– Вы с ней родились. А вот что ее катализировало… Были потрясения в пубертате?
Я задумался и взвесил убийство на кладбище и Машу. Маша была тяжелее.
– Ну вот. Похмелье, первая любовь, да еще и безответная. Вполне подходит.
А может, когда я топил котят.
Гадал я недолго, вопрос – когда? – уступил место вопросу отчасти страшному в силу моего возраста – кто я? Нормальность, в которой я оказался благодаря лекарствам, была мне знакома, как окраина Китая. Исчезла влюбчивость, ушло жгучее удовольствие от написания текстов, осознание, что я не обязан заниматься сексом ежедневно, явилось в одеждах откровения, пришли усталость и сон. Оглядываясь на недавнее прошлое, я удивлялся – зачем я написал «Отъявленных благодетелей» за три недели, балансируя на грани безумия, меня ведь никто не торопил, писал бы три месяца и чувствовал себя нормально, а так выгорел, сбил сон, с трудом выбрался из этого ритма. Но в полной мере перемены я осознал во время орального секса с женой. Она делала мне минет в постели, я кончил. В какой бы рот я ни кончал в своей жизни, я всегда спрашивал у его обладательницы – много? Мне было важно, чтобы много. Это касалось всего. Много подтягиваться, далеко бежать, долго стоять планку, быстро и набело писать. Будто все это было успехом, будто все это поднимало мою самооценку, подтверждало крутость. Так вот. Я кончил, жена стояла на коленях и смотрела на меня, ожидая этого «много». А я не сказал. Мне показалось это нелепым, и я прежний тоже показался нелепым. Каким-то подростком, всунутым в тело взрослого. Боги ведь не стареют, а значит, и не взрослеют, они вечные дети, древние греки не дадут соврать.
Так я и жил – исследовал себя, писал сценарий к фильму «Кара небесная», заново открывал для себя свою жену, учился быть трезвым. Одно глодало меня – отсутствие реальных событий. Я словно угодил в башню из черного дерева. В Москве у меня не было друзей, кроме Шировых. Я скучал по Пролетарке, Денису Свиридову, да и всем пацанам. Хотелось бани, шашлыка и немножко веселого пустого трепа. И соснового пролетарского леса. И прийти к дому Маши Махони. И съездить на могилы к Артёму и Пейджеру. И посмотреть, какой памятник сделал Воронцов моему сыну. Деньги у меня были – я мог улететь в любой момент. Останавливало, что я слишком мало пробыл трезвым, Пермь кишела соблазнами, я мог упасть. Отмерив для себя год с того дня, как уехал в рехаб, я стал ждать 18 августа 2024 года, годовщины без наркотиков. К тому времени я стал роптать на Бога, перечисляя: был в рехабе, написал роман, написал два сценария, мы с тобой договаривались, я не пью и не колюсь, и ты меня благословляешь. Где, Господь, благословение твое?! Я не понимал.
«Отъявленные благодетели» вышли в начале августа. 18 августа я был в Перми, сидел на сцене в местечке «ИльТЮЗион» рядом с ведущим. Книга торжественно стояла на столике между нами. В полном зале, он был под открытым небом, сидели мои друзья – Денис, Андрей, Гриша. Я настраивался на выступление – возился со стойкой микрофона. Потом я поднял голову и увидел Машу. Она стояла в трех шагах от сцены. Я не видел ее двадцать три года. Те же глаза, мрамор, улыбка. Будто и не было ничего, так – сон, рассеянный ею, как туман лучами солнца. Я не мог отвести глаз от нее. В небе прогрохотало – вот твое благословение! Все выступление Маша стояла за последним рядом, прислонившись к кирпичной стене. Я боялся, что она уйдет. Когда меня попросили прочесть рассказы, я отказался. Вдруг, пока я читаю, она уйдет, а я не успею догнать? Я был как пьяный. Наконец выступление закончилось, и я пошел к ней. Мне преградили дорогу люди с ручками и книгами. Пока я раздавал автографы, все внутри горело – она уйдет, она уйдет, она уйдет! Не выдержав, я крикнул:
– Маша, не уходи! Дождись меня!
Ее лицо дышало волнением.
– Я не уйду, Паша! Не волнуйся!
С автографами было покончено. До Маши оставалось четыре шага. Дорогу заступили журналисты с видеокамерой.
– Павел Владимирович! Пару слов о фестивале «Компрос».
Оператор загородил Машу, я попросил:
– Давайте встанем так, пожалуйста!
Встали. Я видел ее. Она тоже смотрела на меня. Это было непередаваемо. Сказав комплименты «Компросу», я подошел к ней. Мне казалось, я иду за раем или адом. Может быть, все, что было выстрадано, прожито, было ради этого.
– Привет, Маша.
– Привет, Паша.
Я не мог говорить, я хотел ею обладать, как Чингисхан миром. Внутри спятившие чувства устроили давку. Пауза становилась нещадной. Я выпалил:
– Ты замужем?
– Нет, развелась в 2019-м. У меня сын…
– Я знаю. Зачем ты пришла?
– Я прочла все твои книги. Там много фантазий обо мне. Поначалу я даже сердилась.
– А сейчас сердишься? Хочешь, чтобы я больше не упоминал тебя?
– Нет, что ты. Я не могу навязывать автору, о чем писать.
– Зачем тогда?..
– Чтобы расколдоваться. Мне кажется, ты заколдован мной.
– И как расколдоваться?
– Узнай меня настоящую.
Голова шла кругом.
– Дашь свой телефон?
– Дам.
Я записал номер.
– Где ты живешь? В Екате?
– Нет, в Питере.
– Я часто бываю в Питере! Если я приеду, мы увидимся?
– Да. Слушай, мне надо идти, я к маме приехала, узнала про твое выступление, решила зайти.
Мы обнялись. Запах. Ноги ослабели.
Она ушла. Я обессиленно опустился на стул. Вокруг сели пацаны, они знали про Машу, узнали ее и теперь молчали, переваривая сбывшуюся мелодраму. Денис не выдержал и хлопнул себя по ноге:
– Так не бывает, блин! Двадцать лет прошло! Жизни прожиты! Паха, не ведись,
