Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон

Мозги мои заледенели и ослабли от этой войны против всех; на мой взгляд, соглашатели еще противней разрушителей. Как бы глубоко ни забрался в лес или в горы, непременно где-нибудь увидишь след реактивного самолета, как рану на небе. Но я не обладаю даром реформатора, не могу не вливать виски в глотку, разве что оно останется за много миль, просто недосягаемое. Некоторые уроженцы больших городов пытаются спасти большие города. Я не способен осушить мозги на достаточно долгое время, чтобы оглядеться однажды с полной сосредоточенностью. Другие представители моего поколения принимают наркотики, может быть, расширяют сознание, оно открывается для вопросов, а я пью и сужаю его, мозги останавливаются, спотыкаются, сжавшись в серую пригоршню горечи.

В лесу снова стало тепло и приятно, солнце осветило землю, испещренную тенью листочков березы, слегка шевелившихся над палаткой под легким ветерком. Я дремал, просыпался. Видел однажды на траве луну с одной тучкой пониже меж бедрами Марсии, прижавшись к ее ноге ухом. Май, вишня за моими ногами сбросила почти весь цвет, лепестки ковром устлали землю. Ее ручные голуби ворковали в клетке за гаражом, этот звук рокотал в теплом воздухе. Жую сладкую травку, лицо влажное от ее тепла. По гравийной дороге проехала машина, свет фар качнулся над нашими телами. Пятна зелени у меня на коленях, на спине, с пшеничного поля за дорогой, где мы прятались днем. Земля была сырая, я служил подстилкой. Она уселась на меня, со стороны можно было подумать, девушка просто сидит в пшеничном поле. На мне. Великолепные чрезмерные и бесцельные занятия любовью в машине, на диванах, под душем, в гостях в запертой ванной комнате, в охапках сирени, под вишневым деревом. Все это так далеко, что мозгам больно. Весной, когда меня неделями одолевала меланхолия, пришло головокружительное безумие, полные карманы сорванных цветов. Мы никогда особенно не разговаривали, теперь хочется, чтобы больше можно было вспомнить. Той туманной весной мы с ней спали и жили как бы под теплой текучей водой. Она ждала на земле, я сидел на развилке дерева, пил вино, всю бутылку двумя-тремя глотками. Действует быстро и здорово. Даже тогда.

Очнулся от дремоты среди вечера, света уже почти нет. Новолуние, дерево вполне высохло, будет гореть. Съел трех форелек не крупней корюшки и последний хлеб. Остались две банки мяса, придется идти за едой к машине, если я ее отыщу. Может быть, подстрелю что-нибудь, или поголодаю, или пойду к северу к реке Гурон, попробую поймать большую форель. То есть, если, конечно, найду реку; на карте местность выглядит очень просто, но четыре-пять миль по лесу без видимых ориентиров совсем другое дело. Сунул три пальца в банку с медом, смотрю – рука грязная. Дурак пьет из ручья, идя через кедровое болото, и страшно заболевает вдали от какой-нибудь помощи. Всю воду надо кипятить, кроме воды из большой реки с сильным течением, далекой от цивилизации. Найди холодный родник, бьющий из скалы в Эсканабе. Однажды я зачерпывал воду в пятидесяти ярдах ниже туши оленя, наполовину лежавшей и гнившей в ручье. Меня всегда восхищало легкое умелое поведение в лесу моего отца и старшего брата, отец до катастрофы. Кругом грязь, дым, беспорядок. Бах-бах, черный баран. Хренотень. От пота и средства от комаров зудят царапины. Я почти наслаждаюсь собственным свинством, считая его главной чертой характера. Где свиные ножки, свиная колбаса, темное пиво? И рубец, телячьи мозги, ливер? Лидия, Лидия, милочка, принеси мне твою железу. Пала ночь длинными волосами. Мыла для рук все равно не найти. Сгодится зола или мелкий мокрый песок. Оттирая зеленые пятна от приставшей травы, мы разламывали помидоры, которые начисто все отчищали.

Глава 2

Бостон

Собственное мнение о Бостоне меня не очень интересует. Я жил там дважды, и оба раза плохо. В девятнадцать месяц прожил на реке Чарльз в Уолтэме, считай, все равно что в Бостоне. Разогревал в раковине в своей комнате суп «Кэмбелл», открывал, только наверняка рассчитав, что горячая вода расплавила желейную субстанцию. Пробовал даже «суп с буковками»[18], но комплект оказался не полный, не хватило букв, чтобы съесть свое имя и унестись в Лапландию, посоветоваться с последним шаманом. Жил я и в знаменитом месте, где тридцать лет назад совершилось самоубийство. Каким местным мостом воспользовался Квентин Компсон[19]?

Потом перебрался на Сент-Ботольф-стрит, в снесенный ныне квартал, и почувствовал себя гораздо лучше. Здесь оказалось самое жаркое средоточие моих страданий – сильнейший январский холод, горбунья домовладелица, ближайший сосед с заячьей губой, безработный матрос торгового флота, который меня уверял, что «пьянство не дает дивидендов». Но сколько тепла в токае, в сотерне, в так называемой «птице-громе», крепком шерри с максимальным содержанием алкоголя – откуда тепло – за минимальную цену. Я работал мойщиком посуды в итальянском ресторане, доедал объедки с чужих тарелок, однажды в голодной жадности съел окурок сигареты с фильтром, спрятавшийся в курином крылышке и застрявший в горле. Деньги хорошие, если добавить долю, украденную из официантских чаевых. Официант, участок которого я обслуживал, был арабом-гомосексуалистом с не совсем чистыми иммиграционными документами. Он заподозрил меня в воровстве, но я посулил либо дать ему в морду, либо сделать анонимный звонок определенным высоким властям, после чего он вернется в ту самую гнусную маленькую страну, откуда явился. Дело кончилось плохо, хотя больше никто ничего не сказал. Как-то у него был выходной, и подменявшая его итальянка-домохозяйка с волосатыми ногами поймала меня. Перед увольнением управляющий со мной беседовал в кабинете, стены которого были увешаны фотографиями с автографами деятелей шоу-бизнеса, мелких (Джерри Вейл, Дороти Коллинз, Снуки Лэнсон, Гизел Маккензи, Джулиус Лароса), редко мелькавших в ночных телешоу. Он выписал чек на двадцать долларов, которые мне задолжали, объявив, что работы посудомойщика я больше в Бостоне не получу. У него есть связи. В Бостоне связаны все вплоть до самого ничтожного ночного сторожа, который тратит на лотерею пятьдесят центов в неделю. Перебирают в уме свои связи по пути в подземке до Дорчестера.

К тому времени я скопил двести долларов, которые хотел приберечь до Нью-Йорка, а вместо этого промотал за три дня с молоденькой армянкой, исполнявшей танец живота, постоянно оставаясь под пристальным наблюдением двух своих необычайно волосатых братьев. Она отдалась мне за тридцать долларов на заднем сиденье такси, после того, как лицо мое в клубе достаточно примелькалось. Хотела удостовериться, что я не извращенец, что за моей любовью, за левантийской музыкой,