Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев
С тех пор совсем неосознанно, но искал я в суете рабочих будней хотя бы мимолетной встречи с ним. Тянуло почему-то, как безотчетно тянет в лесу хоть не надолго, хоть оглядеться только, но выйти из сумеречной чащи на светлую полянку.
Весь затон от мала до велика зовет его Тришка-рви. И он охотно откликается. Тут нет насмешки или пренебрежения, а наоборот — какая-то особая любовь, которую и стараются прикрыть этим отчаянным прозвищем.
Прозвище принес Трифон в затон по простоте своей душевной сам. Однажды загорелась у них в селе церковь. Трифон, тогда совсем молодой парень, первым прибежал тушить. С большим трудом храм отстояли, но тут другая беда — вспыхнуло одеяние на попадье. Заметалась она среди обезумевших людей, подлетела к Трифону, крикнула: «Тришка, рви! Нет на тебе греха!..» И Тришка, отбросив смущение, впервые раздел женщину, и не простую, а попадью, да еще и принародно! Батюшка за его, благодетель отпустил ему все грехи, а по секрету якобы сказал: «Всю жизнь тебя женщины любить будут, как и меня. А проживешь долго — истинно говорю».
Тришка, не раз вспоминая об этом в караванке, смеялся и приговаривал: «Водку пить — так Тришку бить, а божий храм горит — так, Трифон Северьяныч, помоги-и…»
Прост он, Трифон. Всю жизнь не хитрит, не гребет к себе руками и ногами, как иные, а делит все по друзьям-товарищам. И сам идет со своей нуждой ко всякому так же наивно и открыто. Бывает, рань-разрань, спят еще на судах все, а Тришка уже спускается по трапу, идет куда-то берегом. Окликнешь его спросонья, высунувшись в иллюминатор:
— Куда правишься, Трифон Северьяныч?
— Да вот похлебочку поставил… Заходи.
— А куда идешь-то?
— Гы-гы… Луковичку бы надо… К Матвею пошел вот, чай, даст, не жаль… Сам-то поподбился. Иди, иди на баржу-то, я сейчас вернусь.
Пожалуй, одному ему в затоне никто и не отказывает ни в чем. Уж на что кладовщик Чугунов — жох несусветный, у которого ржавого болта в горячую пору навигации не выпросишь (подай ему тут же бумажку за печатью) — и тот Тришку встречает как родного. Увидит его, подобреет и, отложив все дела, поговорить сядет. Откроется перед Тришкой душевно, как на исповеди, всю жизнь свою расскажет и даже пожалкует в прохладе склада.
— У меня ведь бумажки-то нет, — скажет Тришка, собираясь уходить.
— Ладно, ладно, потом принесешь. Чай, не чужие, — так Чугунов говорит лишь одному Трифону.
Своего у Трифона — только баржа да река. Остальное — так, легче облаков — плыви по ветру куда несет. Он не следит особо ни за одеждой своей, ни за едой, ни за временем. Будто освободил его господь бог от всех вериг житейских. На барже всегда один, у него даже матроса нет, потому что баржонка маленькая, деревянная — на слом скоро. Но ему хватит. Он никогда никому не рассказывает о своих печалях и бедах, будто ничего этого у него не было и нет… Да никто об этом его и не спрашивает.
А чего спрашивать: что надо, он сам все расскажет, первый, едва встретится — выложит новости и радости, куда бежит и зачем и хочется ли ему бежать. Нынче редко кто говорит так прямо о себе и думах своих. А Тришка, как нравственный мамонт, чистый образец непосредственности, прошел мимо всех искушений века, дожил до наших дней в первозданной своей душевной свежести. Весь он какой-то голый, открытый — на виду. Иной человек берет властью своей, нравом нахрапистым, а Тришка, как ангел, — своей беззащитностью. Работа на реке, особенно в разгар навигации, — не рай, а ад, где ангелу задохнуться впору, но на Тришкиной душе не остается никакого осадка — ни горечи, ни копоти.
Хоть в начале навигации, хоть в конце ее — он всегда одинаков: прост, прямодушен с чужим и со своим.
Бывает, встретит его высокий трестовский начальник — а он и с ним такой. Чиновник, окинув Тришку свысока взглядом, усмехнется снисходительно, а Тришка тут же одарит его своей улыбкой и добавит простодушно:
— Иди-ко покури давай, отдохни. Жарко, чай, тебе в галстуке-то, задавил он тебя.
И чиновник, оберегая субординацию, расщеперится, панибратство почует, колючки свои служебные, как ерш, выпустит, пойдет к начальнику, того начнет шпынять, указуя на Тришку… Но Василий Степанович, выслушав жалобщика до конца, только вздохнет устало, как бы жалея кого-то, и не поймет чиновник, кого он пожалел: себя, Тришку или его, чиновника. Кто-кто, а уж он-то своих людей знает. Знает и то, что к таким людям, как Тришка-рви, нельзя подходить с обычным аршином, нельзя их «стричь под общую гребенку»… Можно, конечно, но либо оскорбишь человека до глубины души, либо надолго собьешь его с правильного пути. Или же сам останешься посмешищем…
Был такой случай. На День Победы вернулся Тришка-рви из рейса. Весна тогда началась рано, в апреле уже стояла душная жара, а в начале мая пошли дожди. Привез Тришка на Унжу паклю, нужна она была строителям Загривья, потому как строили они детские ясли для сплавщицкого поселка. Кран, который разгружал Трифонову баржу, перед самым праздником сломался. Баржу кое-как он все же доразгрузил, а уводить его обратно к лесозаводу не было смысла: требовался срочный ремонт. Вместе с электриком приехали мы на кран рано утром, Тришкина баржа стояла рядом, он, видимо, еще спал, а крановщик с механиком, наверное, с ночи копались в электрощите. Не успели мы ступить на железную палубу крана, как рядом с нашим катером ошвартовался другой. Приехали начальник затона Василий Степанович и затонский милиционер Паня. Мы поздоровались, поговорили немного и пошли все к Трифону. Каким-то образом учуяв появление начальства, Тришка-рви не допустил нас до своей каюты, а вышел навстречу, и мы невольно остановились. Он шел по борту мелкими шажками, будто ребенок, перебираясь руками по леерам. Осторожненько шагал босыми ногами по палубе, наступая на тесемки кальсон, клетчатая рубаха была нараспашку, голова повязана серым застиранным полотенцем, из середины которого, будто трава из прошлогоднего птичьего гнезда, выглядывали хилыми побегами несколько слипшихся волосков. Во всяком наряде можно встретить шкипера, но такого «вицмундира» мы не ожидали никак.
Увидев нас, Тришка вымученно улыбнулся и с готовностью протянул руку милиционеру.
— О, Паня, заходи, погрейся давай, — голос у него был слабый, тихий.
— Ты, ладно!.. — твердо обрезал его Паня. — Давай о деле. Кому паклю продал?
— Сергею Стеблеву.
— Так, — достав блокнот, стал записывать Паня. —
