Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

чего увезешь на двух парах? Ведь и самим надо где-то сидеть. Вот тогда старый Лихов и предложил невестке остаться с тем, что припрятано, до весны. Варьку не выселяли, она могла ехать с мужем и его родителями, могла преспокойно жить в Займище или на выселке, она согласилась остаться, но не долее — до весны. Так и решили. Уж очень хотелось Аверьяну Лихову и Николаевне как-то уберечь припрятанный капитал. Родька ничего не жалел: потеряв голову, по волосам не плачут! Он тогда, вечером, даже осердился на жену, что она так быстро, легко согласилась остаться в Займище до весны. Дала слово свекру, теперь голосит. — Не надо было вчера соглашаться, — сказал, уже остывая. — Теперь что делать, кроме как дожидаться весны?

Варька пошвыркала насквозь промоченным носом.

— Ваше же с отцом и матерью пожалела: сгниет за одну зиму в земле.

— Пожалела, теперь выручай. И я так думаю, выручишь, одно, что-то легкое, привезешь, другое, тяжелее, продашь, будут деньги, они карман не оттянут. А дорогу, дорогу ко мне, будь уверена, найдешь. — Он снова встряхнул ее. — Язык до Киева доведет. Был бы язык!

Они оба приободрились, уткнувшись лоб в лоб, Варька даже залепетала что-то о будущей встрече, вроде того, что встретятся и не узнают друг друга, так сильно оба изменятся; а когда же настал миг прощаться, снова охрипло завыла, запричитала и хлопнулась коленями в снег. Родька не мог ни утешить ее как следует, ни поднять на ноги. Так и оставил на обочине дороги, в снегу. Пробежал между кустиками, догоняя лошадей, оглянулся — стоит на коленях, похоже, молится богу.

А обоз уже миновал забитый кустами и снегом распадок, взбирался по пологому склону на перевал. Впереди шли две пары карих лошадей Ивана Степановича с зареченской улицы, тянули сани-розвальни, нагруженные имуществом, забранным под брезент, и сани с семьей, из тулупов и дох торчали четыре головы: самого хозяина, хозяйки и двух дочерей. Лиховских подвод было три. Двух лошадей Аверьян распорядился запрячь парой, двух — поодиночке. Сам он, в черной шапке и пестрой собачьей дохе, ехал на паре, полулежал на возу; над его курчавой, в сединах и инее бородой вздымались сизые облачка от дыхания. В ногах его притулилась Николаевна, правила лошадьми. В санях задней лошади-одиночки сидел Степка, ежился в старой дохе. Он провожал Лиховых до околицы. К нему в ноги и упал Родион.

Подождав, пока он отдышался, Степка сказал:

— Ну, теперь я пойду.

— Иди.

Они выскочили из саней оба и, распахнув дохи, обнялись. Были они дружки-одногодки, ходили вместе на игрища, у них и помимо дома было немало общего. Степка собирался тоже жениться и тоже на девушке с выселка, она брала его к себе в дом. Да вот не успели сойтись. А Родьке хотелось погулять на их свадьбе. Теперь уже без него.

— Ну, ладно.

— Ладно, — сказал Степка, поглядев в лицо Родиона сочувственно и печально. — Как приедешь на место, так напиши. Вообще сообщай.

— Обязательно напишу… Ты тут помоги Варьке, как говорено, и продать что-то перед поездкой ко мне, и как-то добраться до железной дороги. Да отведи ее, Степка, домой, если она еще не ушла.

И опять Родька догонял свой обоз. Расстегнул воротник полушубка и снял с шеи покупной шерстяной шарф, а все равно было жарко, не хватало дыхания, и сердце колотилось так часто и сильно, что надо держать его, а то выскочит из груди.

Добежал до саней, в которые была запряжена старая Воронуха, уже за поворотом на перевал, ухватился за веревки, подтянувшие к пряслам сундуки, и еще долго не мог совладать с дыханием. Успокоившись немного, сел спиной к сундукам, лицом к Займищу. Деревня лежала внизу, в узкой щели распадка, двумя цепочками домов по обеим сторонам невидимой издали да и скованной льдом и заметенной снегом Удинки. Левее — белая пена заиндевелых кустов по распадку, справа, уже за Чулымом, — мутно-зеленой стеной лес, бескрайняя тайга, а выше серых цепочек деревни и дальше их — огромная и косо поставленная стеклина заречного перевала, займищенских полей. Сколько раз видел Родька свою деревню и ее окрестности вот такими; видел и под зимним негреющим солнцем, видел и по весне, зелеными, в улыбчивом блеске лазурного неба; но милее для глаза они были, как сегодня, небогатые красками, обыкновенные. И может быть, потому, что выглядели родные места так обыкновенно, привычно, они и притушили в нем на какое-то время щемящую боль расставания, может быть, навсегда. Хотя какое там расставание!.. Все это примерещилось или приснилось, просто езда. На базар!.. Почему отец на подводе? Да едет попутно в больницу, он и с осени ездил вот так же на возу. Ничего в мире не изменилось, и доказательством того, что не изменилось, это тихое, мирное Займище, как в прошлые зимы, как во веки веков. Варька?.. Варька на коленях в снегу?..

Мысль о Варьке вернула Родиона к настоящему: со всем прошлым, таким привычным и казавшимся вечным, покончено навсегда, на пути его образовалась какая-то трещина, в нее и погружается стремительно вся его жизнь. «Прощайте, родные края, прощай, Займище!» — успел мысленно произнести Родион, как сани тряхнуло раз и еще раз, и они покатились стремительно вниз. Это одолели хребет выселковского перевала. Теперь волнистая линия хребта стала приподниматься, закрывая и беспорядочно разбросанные цепочки улиц деревни, и кусты и деревья в распадке, и стеклину того перевала, все. Вот и все!

Родион зажмурился, выдавливая влагу из глаз, и прилег меж сундуками, уткнулся головой в жесткий узел из пеньковых веревок. Все, как есть, ничего не приснилось, не примерещилось! «Варька… Прощай, Варька, тоже, может быть, навсегда! Напортил себе и тебе сам — конечно, по науськиванию сволочного Матюхи! — бродил тогда ночью по Займищу, заглядывал в обмерзшие окна сельсовета, где пела беднота совместно с ячейкой, думал, никто не увидит, а вот и увидели». Заметили его и на другой день утром, когда он слонялся по задворкам деревни с ружьем. Ипат-Ветродуй, оказывается, даже пробежал по его следам до стожка со свеженадерганными клочьями сена и потом заявил в сельсовете, что на людей охотился возле дороги молодой Лихов. Вскоре Родьку вызвал в сельсовет следователь из района, спрашивал, с какой целью он сидел в стогу, кого там подкарауливал. «Спасался от стужи», — отвечал Родион. И поскольку выстрелов по проезжающим не было, парень отделался легким испугом. Но, вынося решение о раскулачивании Лиховых, учли подозрения и утвердили им высылку, — вот теперь и катились всем семейством вслед за Иваном Степановичем.

Пересекли выселок (Родька, крадучись, последил, не трясет ли гривой