Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев
— Подожди, не шугай! — и опрометью кинулся в поселок. Скоро он вернулся к причалу на мотоцикле с двустволкой и с младшим сыном. Заглушив машину, он подошел к краю причала; старушка, стоявшая тут, молча посторонилась, и Максим выстрелил. Уточка лихо скрылась под водой, а на причале возник легкий смешок. — Ишь какая молодец!..
— Сейчас… — оправдывался Максим, заряжая оба ствола. — Бивали и не таких! — Но в следующий раз первый ствол у Максима дал осечку, а второй, он так же, как и я, видимо, сорвал.
На причале уже все окончательно отошли ото сна и смеялись легко и весело. Уйти от всего этого в каюту было невозможно, и я медленно пошел по затвердевшему песку к причалу, придерживая на плече ружье.
Разгорячась, плановик палил раз за разом, и весь причал после каждого выстрела оживал, ликуя. А утка будто игру затеяла: легко скрывалась и выныривала, возбуждая всеобщее одобрение. Но вот из затона пошел полным ходом перевозный катер, по тонкому льду побежали темные трещины, лед начало корежить, сдвигать к берегам и в самую полынью. Уточка с тревогой заозиралась, крутясь на одном месте, и вдруг легонько, шутя как-то взлетела и низом потянула из затона к реке.
И тут совсем буднично хлопнул выстрел, и она словно споткнулась о хлопок, легонько плюхнулась в край полыньи.
— Ай! — вскрикнула вместе с выстрелом старушка. — Да что это ты, милая, оплошала-то как! — сказала она так, будто никого, кроме нее, на причале не было. Оглянулась и смутилась.
Но все молчали, будто еще не верили, ждали… Перевозный катер сбавил ход, и матрос, выйдя из рубки, багром достал с воды утку. Тихим ходом подошел катер к причалу, и утку подали плановику в руки. Он положил ее на поручни как бы для всеобщего обозрения и стал закуривать. Никто не подошел, не потрогал белоснежных перьев завернувшегося крыла, с которого стекала розовая сукровица. Все глядели будто бы мимо, куда-то вдаль.
Доходил уже десятый час, по расписанию теплоход давно должен был подойти, но его все не было. Докурив, плановик бросил окурок за борт, взял нырка за темные лапы и молча прошел мимо всех к своему мотоциклу. Так же молча они уселись с сыном в трехколесную машину и, постреливая выхлопом, укатили по песчаной смерзшейся дороге в поселок.
И никто не обернулся на них, а по-прежнему все глядели на черную пустоту полыньи. Иногда в нее соскальзывал со льда коробленый дубовый лист, ветерок подхватывал его, и он весело, как детский парусник, скользил все дальше от ледяного края. Как-то разом онемело вокруг, надолго замкнулось, и никто из стоящих не пытался нарушить эту немоту. Редко, медленно пошел первый снежок — совсем неожиданно, будто во сне. И опять никто не удивился, ничего не сказал, а так и стояли все по-прежнему покорно, будто лошади у коновязи, глядя, как все медленнее, тяжелее скользят по белеющему на глазах льду дубовые листья. Теперь они уже не добегали до воды, а, обессиленные, останавливались среди льда, и сразу возле них начинало расти и шириться белое пятно снега.
Скоро все сделалось однообразно буднично, как зимой. И всем стало ясно, что теплоход сегодня не придет, как не придет он и завтра и послезавтра — началась зима.
Медленно, ничего не говоря, все пошли от причала и, горбясь, задумчиво потянулись по белой земле к поселку.
Оставшись на причале один, я наконец со всей ясностью осознал, что она ко мне не приедет никогда. Я стал думать о том, как мы с ней познакомились, как долго ходили по улицам, ее города, рассказывая друг другу о себе. Она работала лаборанткой в НИИ, гордилась своей близостью к ученым и инженерам, была убежденной горожанкой, любила свой город, театры, кафе, любила ходить по магазинам и в гости. А когда я рассказал ей о своей работе на реке, о баржах, матросах и шкиперах, она как-то надолго замолчала, и видно было, что это ее поразило и даже напугало. Я ждал ее, надеялся, что она увидит все и поймет и, может быть, изменит свое мнение…
Теперь я отчетливо осознал, что делать ей здесь действительно нечего. «Что ей до меня, до этих людей, барж, брандвахт, замерзающей реки…» Я вдруг увидел ее всю, целиком, в ее уютной городской квартире, в кругу друзей, удобств…
Снег все валил и валил. Затон уже был белый, мрачно чернела только полынья да извилистый след во льду после катера.
Устав ждать меня, тяжело пришел на причал и Буля. Постоял немного рядом, поглядел вокруг, спросил:
— Убили?
— Плановик перехитрил.
Он собрал с поручней причала снежок, подержал его в руке, сминая, бросил к ногам и протяжно вздохнул.
— Не приедет она, — сказал я ему.
— Конечно, не приедет, — ответил он так убежденно и просто, что у меня совсем не осталось никакой надежды, и обида сдавила мне горло. Я стал думать о долгой зиме, которая вот уже наступила и которую придется коротать одному.
— Зима, — сказал я с кротким примирением Буле.
— Знамо, зима, — ответил он опять как-то твердо. Потоптался немного, собираясь уходить, и вдруг выпалил со злом, обидой:
— Вскочил! Расстрелялся!.. Спал бы да спал. А то…
— Но не я… Ты же сам!
— Сам, сам!.. Не ты бы, дак ничего и не было. Этот живодер кого хошь убьет… А то вскочил, расстрелялся.
Он пошевелил крутыми плечами, поднял воротник и медленно, тяжело пошагал опять на брандвахту.
Снег уже совсем придавил застрявшие на льду листья. Я дождался, когда скрылся под белым покрывалом последний оранжевый, похожий на птичий клюв кончик листа, стряхнул с рукава снег и пошел к коменданту в поселок, забыв о висящем на плече ружье.
Шкипер Феня
Нет, его зовут не Феней. Феня — его жена, а настоящее имя ее — Маруся. Он сначала и окликал ее так. Но на реке стали смеяться: «Мау-уся… Му-уся…» Дело в том, что шкипер этот не выговаривает чуть ли не одну треть согласных алфавита. Когда начали смеяться, он не растерялся, а сразу в дело и не в дело стал
