Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев
Ладно, Феня так Феня. Вся река стала звать Феней. Причем обоих: и он и она — Феня. Иногда даже баржу их называли «Феней». Со временем настоящие имена их забыли вовсе. Признаться честно, теперь и я уж не помню, как его самого звали.
Говорили, что он из детдома, безродный, немало помыкался по свету, пока не нашел свое пристанище на Унже. Может, на нашей реке и протекла лучшая пора его жизни. Шел Феня в гору, стал в затоне заметен, и мне, право, жаль, что так скоро и печально все кончилось.
Был Феня хвастлив и, невзирая на недостаток речи своей, не менее болтлив. Все лето брандвахта его стояла на людях — рядом с пассажирским дебаркадером, поэтому душу отвести Фене было где. Незаметно подкатило время коротких июньских ночей, теплых, ласковых. На реке — полная благодать. Все живое в такую пору неумолимо к воде тянется — ползет, лезет, летит… Люди, они тоже к реке стремились. Валом валил летний отпускник. Пассажирский теплоход, доставлявший свободное общество из душных городов, ликующе рыдал на всю реку беззаботной музыкой, и аборигены при виде родных берегов, не стесняясь, проливали порой счастливые слезы свидания.
Феня хоть и был человеком на Унже пришлым, но уже почувствовал широкую и добрую душу этой реки и ее народа. По-своему чуял он и это золотое время всеобщего отдохновения, и по-своему пытался добавить что мог к общей радости.
Время это примечательно было еще и тем, что дуром шел на любую наживку лещ. Ловили его, бедного, все, кто как умел: на хлеб, на червя, на опарыша и даже на слепня. Не отставал от людей и Феня. Известно, настоящий рыбак ловит рыбу без суеты, о добыче своей не кричит и даже разговаривать об этом не любит. Но Феня был человеком другой закваски.
В самое затишье, в бледную полночь, когда за трепетным горизонтом одна заря сдает вахту другой, идут и едут потихонечку к своим заветным местам рыбаки. Готов, и Феня. Он сидит уже возле своей брандвахты в лодке и кричит на всю реку:
— Феня, ноз неси! Да сигалеты, сигалеты плихвати! Нелвницать плидетса… Отвязывай, отвязывай! Блосай конес!.. Вот так, холосо. С лыбой будем, тоцно говолю!.. — так он уезжает на рыбалку и кажется, что интересует его не столько рыба, а чтобы все слышали, что вот и он выехал.
Не один раз видели и поэтому многие знают, что возвращается Феня чаще всего пустой. Но если спросить его, он ответит в запале:
— Солвалось, солвалось!.. Килогламм на пять тянул, ей-бо! Такой заслон попался, аз нос у лодки под воду усол, плислось зилку пелелезать!..
Но, бывает, и Фене повезет, поймает он корзину лещей и все утро не знает покоя — ходит по палубе, мается, переставляет корзину с места на место… И все поглядывает из-под руки вдаль.
— Давай рыбу чисти! — кричит ему жена. — Варить буду.
— Подозди, некогда, — говорит он с достоинством.
И вот, как только покажется вдали теплоход, Феня забирает корзину, нож и уходит на берег. Он важно устраивается на бревнах, поближе к сходням пассажирского дебаркадера. Для начала покурит, искоса поглядывая на ожидающих теплоход, потом сдвинет на затылок форменную фуражку и лихо выхватит из корзины самого крупного леща. Чешуя летит ему в лицо, серебром пятнает черное сукно кителя без единой пуговицы, сверкающей рябью покрывает бревно… Лещ в предсмертной судороге бьет хвостом, вырывается, скользит по песку вниз, а Феня сломя голову кидается с крутояра следом. Догнав беглеца у самой воды, дрожащими руками смывает с его боков мелкий песок и под всеобщие ахи и охи важно несет его наверх, сочувственно качая головой.
— Ну и полосенок! Цуть с ног не сбил. Кулва… пелед смелтью воды захотел! Хоть лузье покупай да плистлеливай!
Водрузив леща на прежнее место, Феня суровеет лицом, целиком уходит в себя и больше уж не подымает от бревна глаз. Очищенных лещей он складывает на лугу небрежным штабелем, а самого крупного держит поодаль, отдельно. И чистит, чистит… Ах как ловко ладится у него тут дело! Как артист взмахивает он сверкающим на солнце ножом! Китель, заляпанный чешуей, лежит уж на бревнах, а сам Феня в новой тельняшке и сдвинутой на затылок фуражке с кокардой полон важности и внутреннего сосредоточения. Вокруг народ, а он будто не видит никого. Пассажиры, истомившиеся в плавании, валом валят на берег, где знойно и успокаивающе пахнет землей, цветами — пахнет родиной. И вдруг — рыбой! Глаза у гостей расширяются, окружает народ Феню.
— Продай! Уступи парочку… — молят все, протягивают ему трешницы, пятерки, наливают прямо на лугу водки в стакан, подходят так и этак: где, как и на что ловил… Но Феня будто окаменел, ничего не видит и не слышит. Не поднимая головы, он с хрустом вспарывает мягкие розоватые животы лещей и далеко вышвыривает внутренности. Просители с опаской переступают лакированными ботинками, выжидательно переминаются на траве поодаль.
Наконец, накупавшись в славе, Феня снисходит, поднимает голову и, глядя мимо просителей куда-то на поворот реки, говорит с сожалением и грустью:
— Плодал бы, самому надо. Вот исо палу боцек засолю, тогда плиходи… Плодавать буду. Плиходи, плиходи — не заль! — добреет он на глазах.
И в душах сникших просителей опять вспыхивает огонек надежды. Опять зашевелились все, зашеберстели в сумках газетами, достают копченую колбасу, пиво (последний шанс!), выставляют все это перед ним напоказ.
Но Феня, пренебрежительно окинув припасы взглядом, молча складывает потощавших лещей снова в корзину и, крепко встряхнув китель, так что чешуя летит прямо на выставленные бутылки, подытоживает:
— Сказал плиходи, знацит плиходи — будешь с лыбой! Тоцно говолю, — и, поправив фуражку, усталой походкой идет на свою брандвахту.
Зимой Феня — береговой матрос. Топит печь, метет и моет пол в караванке. И рассказывает, рассказывает… Слушатели у него не переводятся весь день: одни уходят, другие приходят. Он рассказывает о том, каких себе стульев понаделал, какой шифоньер и стол выстрогал. Все знают, что он столярничает, и что плохо, знают, смеются над ним:
— Шифонье-ер… Такой, что ли, как Мишке Бегуну продал, — подначивает шкипер Балда. — Сказывал он, поросенка в твой шифоньер посадил, так и тот зад занозил…
В караванке смеются, а Феня не унимается…
— А вот лаз в Тулции было… балза с сигалетами и водкой нылнула…
Чего было в Турции с той
