Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев
Однажды в середине зимы, в самые лютые морозы, Феня отпросился у начальства на два дня к Ваське-крановщику на свадьбу. Морозы в эти дни ударили еще сильнее, и капитаны, почти весь день курившие в караванке, одни, без Фени, вспоминали его: как он вернется и будет рассказывать о свадьбе, о себе, о том, сколько выпил…
Перед Фениным приездом мороз сменился метелью, и Феня поутру, будучи с похмелья, долго откапывал свою занесенную на льду загородь-ящик вокруг промерзшей лунки. Откопал и чуть ли не до вечера долбил лед, заходил в караванку отдохнуть и все пытался удивить капитанов:
— Ну и пломелзло! Вот это молоз! Более метла пломелзло!..
— Гулял бы дольше, — задорили его капитаны. — А может, до самого дна проморозило. Что будешь делать-то?
— Не мозет быть, — ничего не подозревая, отвечал Феня и вновь уходил долбить. Он все-таки продолбил до воды, а на второе утро был крайне удивлен, когда увидел рядом со вчерашней лункой следы и прежней: кто-то из капитанов в самую метель взял да и переставил бездонный ящик-загородь на новое место. И Феня, ничего не подозревая, весь день долбил ледяную целину. О двух лунках говорили с осени: одна должна была быть для технических нужд, а вторая для питьевой воды. Но Феня все откладывал дело, дотянул до середины зимы, вот капитаны и «пособили» ему.
Наступившей весной Фене особенно повезло: его поставили шкипером на плавлавку. Жена, Маруся, или Феня, как и положено, была при нем матросом. Мало того, вскоре она стала и продавцом по совместительству. Не знаю, то ли начальство подыскало эту работу под Фенин характер или случай помог, но оказался Феня как раз к месту! Все товары на плавлавке он искренне воспринимал как свои собственные, и хвастал ими на всю реку. И бойко шло дело, ладилась у них с Марусей-Феней работа. Постепенно даже уважать их стали на реке и не вспоминали больше о «промерзшей» лунке и других чудесах.
И вот эта-то золотая работа и оказалась для Фени последней. После уж не раз вспоминали капитаны, как предзнаменование судьбы, рассказ Фени о том, как «балза с водкой в Тулции нылнула, а у нашего Клыма вынылнула…»
В отличие от дебаркадера-брандвахты Феня плавлавку стал содержать в чистоте. Теперь он ходил по палубе не только в новом кителе с золотыми пуговицами (в своем магазине купил), а частенько и в белом халате — как продавец. Он и за прилавок иной раз порывался, но супруга спокойно отодвигала его широким боком и выхватывала из рук счеты. Они будто соперничали в работе. Интересно и то, что рыбачить Феня перестал, а стал поговаривать об охоте:
— Лузьо надо, лузьо! Мало ли сто… Товал дологой. Ну и на охоту пойду, — опять зе польза.
Начальная мысль о ружье возникла у Фени сама собой. Тем летом много случайного народа появилось на Унже. Кое-где стали подуривать, и Феня не без основания начал побаиваться за свой плавучий универмаг. По этой причине, видимо, строил он уже новые планы. Во всяком случае, на следующую навигацию. Балда рассказывал в караванке, как застал в кабинете у начальника Феню за таким разговором:
— Василий Степаныц, ссуду дайте.
— Зачем тебе ссуду?
— Колову хоцу купить.
— Коро-ову?.. — начальник долго и пристально приглядывался к Фене, видимо, хотел разгадать дальнейший ход его мысли. — А кормить-то чем будешь? Это ведь тебе не кролик. В клетке на барже не выкормишь.
— Как-нипуть… Покупать буту.
— Покупа-ать… — Начальник что-то долго чертил на листе, раздумывал. Наконец подытожил: — Ладно… Ты подумай еще, с женой посоветуйтесь… Я тебе не отказываю. Но подумай. Потом придешь. Не охота мне тебя с плавлавки отпускать, понимаешь. На месте ты.
Трудно было подумать, что Феня решился уйти с плавлавки. Но, может, душа у него чуяла, коль он решился на такое. Однако слова начальника «на месте ты» елеем влились в его самолюбивую душу.
Однажды ошвартовался он ввечеру у самого берега. Надо бы поближе к запани — полюднее и посветлее, но катер, который притащил Феню, ушел, а сам он сходить к диспетчеру да попросить другой катер поленился.
Но ему еще безопаснее показалось стоять тут, среди кустов под диким берегом. Когда стемнело, чтобы не привлекать лишнего внимания, он даже топовый огонь погасил и лег вместе со своей хозяйкой. Ночь была темная. Еще с вечера шли низкие тучи, потом зашумел ветер, и в листьях ольшаника закрапало дождичком. К полночи дождь разошелся вовсю и шумел ровно и долго, как осенью. В такие ночи хорошо спится, хоть на воде, хоть на берегу. Супруга Фени и спала именно так, а сам он еще с вечера маялся животом. В полночь, так и не дождавшись, когда дождь поутихнет, вскочил он и опрометью кинулся из каюты на другой борт — в гальюн. Сидел он там долго, измучился, продрог.
По крыше рубки шарило концом оборванной антенны, которую давно надо было починить, но все не хватало рук и времени. Теперь Феня опять подумал об этом: «Вот только тепло будет, и сделаю». Окаянная это была ночь, как осенью. Фене даже почудилось, что кто-то ходит по палубе. Чтобы удостовериться, он толкнул дверь, однако она не поддавалась. Толкнул сильнее — но ее будто заклинило. Тогда Феня застучал во всю силу в заднюю стену кулаком и закричал что было мочи:
— Феня, топол давай!
— Что?.. — глухо отозвалась та из-за перегородки.
— Топол, говолю, неси. Топол! Дверь замокла!
Дверь, конечно, не замокла, ее потихоньку приперли внизу подпоркой, потому что на барже у Фени действительно таились чужие люди. Не знал Феня, что за ним следили в эту ночь, решив поживиться у него кой-каким товаром.
Испуганная полураздетая Феня прибежала и бестолково начала дергать дверь за скобу. Сам Феня напирал изнутри. От двойной силы подпорка с мокрого места соскочила, а может быть, супруга сбила ее в суете, дверь стремительно распахнулась, и Феня вылетел из гальюна, будто выстреленный катапультой. Придерживая на коленях штаны и попутно сбив с ног свою супругу, он ловко перемахнул низкую загородь лееров и призраком скрылся за бортом. Никто из них не успел даже слова сказать.
Поднявшись с мокрой палубы, Феня догадалась, что муж ее в реке и может утонуть. Она закричала, сначала тихо, на
