Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

Оплыв баржу, Феня благополучно добрался до берега и на собственное судно прошел по трапу уже без штанов, белея ногами в ночи как ангел.

Утром он обнаружил, что с пожарного щита снят один лом и погнута скоба у магазинной двери.

О, какое глубокое подозрение запало тут в душу Фени! Он просто заболел от дум и постоянного ожидания ночных гостей.

В конце концов после долгих и мучительных раздумий пришел он к выводу, что с баржи этой надо ему уходить. С думой такой он и заходил к начальнику затона, просил ссуду на корову, мечтая о тихой береговой жизни. Рассказать бы ему о ночной истории, все объяснить… Но разве мог он об этом рассказывать! Ему и так казалось, что весь затон уж знает, как вылетел он ночью из гальюна и потерял в Унже штаны. А слова начальника — «на месте ты» — вселили в Феню новые силы и уверенность. Он успокоился, стал думать и в конце концов понял, что виной всему была водка, которую он держал у себя в лавке. Конечно, иметь этот товар ему было не положено, но какой же истинный торгаш откажется и от подобной торговли? Но главной виной несчастья был, разумеется, язык Фени.

Кто-то за Феней следил постоянно. Может, ради смеха, а возможно, и по злому умыслу, но в другую темную ночь пальнули по каюте из малокалиберки. Феня, надев шапку, покрепче запер изнутри дверь и до утра в зыбком бреду пролежал под кроватью. Супруга его не проявила особого беспокойства, лишь плотнее закуталась в одеяло и повернулась к двери задом.

— Стлеляли, стлеляли! Вся двель как лешето! — звонил он опять на всю реку. Никто ему, конечно, не поверил, не принял его слова всерьез… И Феня понял, что надеяться ему, кроме себя, не на кого.

Вот тогда-то и вспомнил он о своей давней мечте — купить ружье. Вскоре он и купил его у кого-то с рук. Никому об этом не сказал и почувствовал себя опять уверенно и безопасно.

Теперь даже в долгие осенние ночи он с удовольствием вставал на ночлег у берега, а не на рейде. На рейде бы, конечно, безопаснее: иначе как на лодке на баржу не попадешь. Но это было и неудобно, потому как пошли уже грибы и осенние ягоды и, ошвартовавшись у берега, Феня всегда мог рано утречком сбегать в ближайшие гривы.

Однажды на исходе дня весело ввалились на баржу человек пять незнакомых мужиков с грибами в корзинках и стали требовать у жены Фени водку.

— Нету у нас! — ответила та резко. — Не торгуем мы водкой.

— Есть!.. Не дашь — хуже будет.

Услышал этот разговор Феня, и сердце у него екнуло: «Они!»

Однако из каюты он вышел с самым независимым видом и скомандовал в раскрытую дверь магазина твердым голосом:

— Отпусти им палу бутылок… Себе белег, но лаз такое дело, отдам! Не заль!

Мужики, посмотрев на него, переглянулись и, забрав водку, ушли, скрылись опять в кустах. А Феня места себе не находил.

Ночью он не спал, а прислушивался, ждал, когда полезут. Разве уснешь! Долго думал и пошел, спустил оба трапа на берег: пусть думают «гости», что их не ждут. Самое главное — не допустить, чтобы опять приперли дверь. Свет везде был погашен.

И Феня не пропустил момента. Когда на носу осторожно громыхнуло железо палубы и кто-то стал приближаться к дверям магазина, Феня распахнул дверь и громко скомандовал:

— Стой! Стлелять буду!

Он думал, что грабители кинутся врассыпную, но они, матерясь, бросились ему навстречу, и Феня с испуга пальнул из обоих стволов. Дробь, скребнув железо палубы, коротко застучала на носу о фальшборт. Кто-то вскрикнул, освещенный выстрелом, взмахнул руками, а Феня со всех ног кинулся по запасному трапу на берег.

Натыкаясь на сучья, он долго бежал лесом, выскочил на какую-то поляну со стогом, забежал за него и, выглядывая из-под низа, стал прислушиваться. Он видел черноту темнеющего леса невдалеке, но не слышал никаких звуков.

И все же, дрожа всем телом, он начал быстро выдергивать из стога сено. Когда нора стала большой, он залез в нее, закрылся сеном, чисто подобрав его снаружи, и затих.

Долго еще било его как в лихорадке, и он судорожно сжимал лежавшее рядом ружье:

— Упил! Ей боху упил!.. — шептал он в ужасе. — Все! Конес!..

На рассвете, продрогнув, он прокрался на берег и внимательно стал следить за своей баржой из кустов. От холода икал, закрывал рот ладонью и не мог остановить дрожь, бившую его от страха и от озноба. Идти на баржу было страшно, хотя оба замка, видел он, на дверях магазина висели. Неизвестно, сколько времени просидел бы он так, но вот из железной трубы над каютой медленно потянулась слабая струйка дыма, и Феня воспрянул духом: жена его была на судне и топила печку.

Он приободрился, засунул ружье понадежнее в кусты и берегом, возле самой воды, как бы прогуливаясь, стал приближаться к плавлавке.

Через час он уже решительно шел по дороге к запани. Разбудил там спящего диспетчера Полину Михайловну, выпросил у нее для буксировки катер и ушел в рейс.

Больше он под этим берегом не швартовался. Однако слухи до Фени дошли: мужик из вербованных, спьяну принявший плавлавку за брандвахту, твердо пообещал: «Убью!» Стрелок изрешетил ему кирзовые сапоги и окровянил ноги, хотя серьезно и не повредил их.

Поверил этому обещанию Феня или нет, неизвестно, но вскоре, не дождавшись конца навигации, он и жена его из сплавной конторы рассчитались. И уехали с Унжи навсегда.

Куда уехали, как, этого никто не узнал.

Балда

С главным инженером мы обходили суда, стоящие в районе генеральной запани. Вчера только вернулась из дальнего рейса самая большая наша лесовозная баржа. Баржа несамоходная, водоизмещением две тысячи тонн. К этой барже и направлялся главный. Еще издали увидел я, что на палубе никого, а трап кинут с борта на берег. «Убрел куда-нибудь», — подумал я о шкипере, предчувствуя очередную неприятность.

Едва главный дошел до середины трапа, как с баржи раздался угрожающий детский голос:

— Малс с тлапа, ать тую мать-мать!..

— О, елки-палки… — будто наткнулся на что, остановился посреди трапа главный.

На палубе, на самом припеке полдневного солнца, возле стены судовой надстройки стояли