Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев
Видна была и баржа Балды, скромно приютившаяся у берега. Я поздоровался с Санькой, сел рядом на скамеечку.
— Слушай, чья вон та баржа? — спросил я.
— Это?.. Балды.
— Неужели видишь? — поразился я.
— Нет, просто знаю, что он тут стоит.
— На палубе что-нибудь различаешь?
— Да разве увидишь! Бинокль надо.
— А я так вижу: вон дети на палубе в клетке — двое спят, а один соску сосет.
Санька недоверчиво поглядел на меня.
— Не веришь? — спросил я. — Пошли, сейчас сам убедишься.
— Я туда не пойду, мне на запань надо, — с недоверием в голосе сказал Санька.
Я не стал его больше запутывать, а сказал откровенно, что это Балда так объяснил, что все на барже отсюда различил:
— Врет и не поморщится.
Санька рассмеялся.
— Не-ет, не врет. У него зенки как у ястреба… Я шапку из ондатры проспорил. Помню, вышли мы из Юрьевца — на капитанов учились там. Домой пошли по льду с Колькой Тягловым, идем, оба судоводители. И вот заспорили: один человек или двое идут нам навстречу. Там река — знаешь, какая ширь — километров семь до другого берега, колокольню в Завражье едва видно. А рано вышли, на дороге никого, только навстречу нам кто-то копошится далеко-о у того берега. Я говорю: «Двое!», а Колька твердит: «Один!»
— Спорим?!
— Спорим… На чего?
— На шапку. Кто проспорил, тот и снимет. — У него из кролика, а у меня дороже… Да я вижу, что не один.
Подождали Балду, он тоже с нами шел, да поотстал немного: «Разними!» Стукнул он нас по рукам, спросил:
— О чем спорили?
— А вон там идут. Двое или один? Как думаешь?
— Это? — как глянул, так и говорит: — Баба это. В зеленом пальте… А сзади-то санки тянет еще.
Засмеялись мы, пошли. Идем, дорога плохая… С час, наверное, топали. Встретились — точно, баба! И пальто зеленое, и санки сзади — повезла чего-то продавать в город.
Во зенки! Это он не вре-от… Всю жизнь на реке, с малых лет. Он ведь тоже судоводитель.
— Сняли?
— Конечно. Давал он гастроли. Весь затон смеялся… Ладно, пойду я, наряды вот подписывал, некогда. Потом как-нибудь расскажу.
Рассказ самого Балды
О приключениях Балды я слышал потом не раз и от разных людей. При случае он мог и сам рассказать не меньше. Рассказывать он мастер: не поймешь, где врет, а где за правдой идет.
Когда я вернулся к нему на баржу, он был тут, ждал меня. Я проверил у него спасательные средства, ходовые огни, а потом мы пошли с ним на нос заменять болты и пальцы у шпиля. Заменили скоро, потому что Балда все делал решительно, с напором. Опрометью бегал по барже и сам себе командовал: «Где у меня ключи? А-а, я положил их на крамбол! Сейчас…» Уж как он любил все эти «прытко морские» слова: если отправляется на нос баржи, то говорит — пошел на бак, обычный берег называл пирсом. Откуда у него было это пристрастие, я так и не догадался. Может быть, он хотел этим подчеркнуть, что по сути своей он судоводитель, капитан.
Когда мы сложили ключи и вытерли ветошью руки, я спросил его:
— Не боишься один-то?
— А чего?
— Ну… к Фене вон приходили. Дурят молодцы-то.
— Знаю, работали они у меня прошлую навигацию, да обрыбилось. Тес грузили. Я сам двое суток из трюма не вылезал. Одни-то они знаешь как нагрузят — и баржу-то пополам переломят, им ведь все равно. Ухоркался с ними, еле ноги таскаю. Бригадир наш был, унженский, ну он и меня в табель, конечно, включил. Деньги получил я, в рейс готовлюсь, документы оформил, можно идти. А щемит чего-то сердце, жду будто чего. И точно — смотрю, идут, всем табуном на баржу правят. Зашли тихо, степенно, и трап за собой выдернули. Ну, думаю, будет концерт. Я на носу был, кручу помаленьку лебедку, жду — якорь подымал. Подходят:
— Давай гроши!
— Какие?
— За погрузку. Мы баржу погрузили.
— А я?
— Тебе положено, ты шкипер.
— За вас положено грузить, да?!
Застопорил лебедку, отступаю по борту. Бежать-то некуда, трап выдернут, и под рукой ничего. Заскочил к каюте, а там жена, дети — напугаешь… Все, остановка! Схватил лом с пожарного щита:
— А ну, подходи! Кто первый?! — Как пошел их гонять по барже, все за борт попрыгали.
— Ай, не врешь ли?
— Во! — Балда снял с лысины кепку и перекрестился. — Утонуть на месте! Я ведь не Феня.
Рассказ Тимы-отца
Каютка на наливной барже у Тимы-отца маленькая, аккуратная, всегда чистая — такая же, как и он сам. Он никогда не жалуется на работу, на жизнь, не ругает нашего брата — механиков и диспетчеров. Всегда приветлив, дружелюбен. Бывать у него — одно удовольствие.
Мы сидим с ним в рубке, плотно закрыли двери и смотрим на голые берега. Льду на реке еще нет, но ветер резок, дали к вечеру засинели, предвещая на завтра мороз или снег. Уже пролетела рекой перелетная птица: прошли вышиной в глухие ночи гуси, растаяли у горизонта сегодня ввечеру последние утиные косяки. Теперь уж нечего ждать на реке. Зима скоро. И Тиму ведут на зимовку. Он рад, что скоро будет в затоне, и поэтому особенно словоохотлив. Ему можно бы, конечно, сидеть и в каюте, в тепле, а не здесь, наверху, где дует во все щели, да и капитан на буксирном катере опытный и плыть не так уж далеко…
Но Тима не уходит. Он сидит на высоком раскладном стуле, неотрывно следит за буксиром и не выпускает из рук штурвала.
— А как же! Потрафлять ему надо, ведь тяжело одному-то, ветер вон прижимает, — говорит он, разумея капитана катера, который тащит нас.
Тима — старатель, работник, хозяйственник. Во всем любит точность, порядок. Глаз у него зоркий, а дельные руки не знают покоя. Вот и сейчас он уже наполовину готов к зимовке: все, что можно, прибрал, вычистил, ремонтную ведомость написал и даже тетрадочку эту обложил газеткой.
Немножко смешно на него смотреть, как он сосредоточенно сжал губы и выставил вперед заостренный нос, будто принюхивается к фарватеру. Баржа идет на буксире послушно, плавно, как по маслу, хотя ветер посвистывает в антенне, гонит
