Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев
К его исчезновениям с брандвахты, а потом с баржи (в последнее время он перешел на баржу, чтобы побольше путешествовать) как-то привыкли и сильно не ругали, потому что дело свое он никогда не запускал. Но однажды пропал он у нас по-настоящему, чисто — с баржой.
Случилось это весной. Его старую неповоротливую баржу увели в Волгу. Где-то там возле Горького он должен был загрузиться. Капитан, буксировавший его туда, вернулся в затон без баржи. Баржу вместе с Коротконоговым забрало пароходство, а капитану выдали рейсовый приказ на обратный путь. Во всем этом была какая-то тайна и присутствие сторонней, уверенной в себе силе.
Начальник Василий Степанович учуял это и пытался дело возвернуть по горячим следам: звонил, посылал телеграммы, спрашивал у капитанов, вернувшихся с Волги. Но ничего толком не добился.
— Еще не бывало такого! — возмущался начальник. — Раньше просто шкипера пропадали, а теперь вместе с баржой стали исчезать. Как уйдут с Унжи — так чего-нибудь да жди. Речные пираты, больше никаких!
Спустя некоторое время пришел в контору внушительный пакет из пароходства, попутно побывавший в нашем сплавном тресте. Тут подробно, в документах объяснялось, что по соглашению сторон судно СС № 136… передается в аренду «Мосфильму» для производства съемочных работ. Как совершилось это «хищение», разобрался Василий Степанович не скоро, однако, увидев знакомые и незнакомые подписи и печати, успокоился, отложил дело до возвращения Коротконогова и занялся текущими делами.
Все лето о Коротконогове слышно ничего не было. Однако был в затоне один человек, который не только его видел в новой роли, но и провел с ним почти целый день.
Как-то в середине лета ушел шкипер Балда на своей барже в дальний рейс, до Куйбышева. Жизнь у него тогда была как раз на крутом повороте: сыскал он наконец себе подругу и снова увидел мир таким, каков он есть. В то солнечное летнее утро шел он раненько по набережной и нечаянно в упор столкнулся с Коротконоговым. Брюки и ботинки на Коротконогове были флотские, а выше он был одет уже не по форме — в малиновую косоворотку под поясок, а под мышкой держал красно-черного петуха.
— О?..
— Здорово, Балда, — буднично приветствовал Коротконогов. — Ты как?
— А ты?
— На базар ходил, петуха выбирал.
— Пошли варить?.. У меня теперь хозяйка на барже есть.
— Нельзя… Не мой, — вздохнул Коротконогов и поправил петуха.
— Так как?.. Надо хоть посидеть нам с тобой со встречей-то. У меня есть, — Балда прижал руку к кителю возле сердца.
— Ругаться будут, — в раздумье ответил Коротконогов. — У меня ведь теперь свое начальство. Прямо на барже. Вот режиссер велел петуха купить. И чтобы пел. А хрен его знает, запоет ли. Надо утра ждать. Денег, правда, осталось немного с петуха-то, но неудобно, надо отчитываться.
— У меня есть, — опять сказал Балда и опять потрогал на груди выступавшее место. — Неужели не будешь, я уж забыл, как оно и пахнет, с детьми-то. Разговеться хоть. Теперь баба у меня на барже-то. Не знаю, приживется ли. Пошли ко мне?
Коротконогов поглядел вдоль берега, спросил:
— Там?
— Ыгы.
— Далеко.
— Так где бы нам с тобой! Везде народ, милиция.
— А пошли к нашим! — и черные глаза Коротконогова заблестели.
— Куда это?
— А вон… Цыганы на угоре, видишь? Вон палатки в кустах. Ляжем возле них в кустики — и тихо. Ни одна милиция не тронет. Я тоже как цыган. Если подойдут, скажем, артисты, быт изучаем. Мне режиссер велел. Я ведь цыгана играть буду. Вот привыкаю, — и он отряхнул свободной рукой подол рубахи.
— Пошли!
Цыгане в палатках еще только просыпались. Сели неподалеку, и оба почувствовали себя при месте: вроде бы и в стороне и в людях одновременно.
— А петуха куда, так и буду держать? — спросил Коротконогов.
— Подожди, — Балда приподнялся на локте, — у меня вроде бечевочка в кармане была. — Пошарил — точно. — Вот она! Давай вяжи за ногу. И за куст, пусть пасется. Вот та-ак…
Почувствовав себя совсем свободно, они лежали на траве, молча наливали в раздвижной стаканчик по очереди, отпивали по глоточку и со знанием дела поглядывали на Волгу, на проходящие мимо суда, на пассажирский причал… Дома они были, в своей стихии, и в то же время — на отдыхе. Понимали это оба без слов, потому и не говорили ничего, чтобы не испортить отрадную минуту: не часто она выпадает.
Не успели они насладиться своим блаженным состоянием, как смотрят, бежит к ним от цыганских палаток девчушка. Вся-то — под стол не нагибаясь зайдет, а уж дело свое знает. Подбежала и сразу:
— Дядя, дай денежку — спляшу.
— А где у тебя мама? — повернулся к ней Балда. — Давай-ко позови сюда маму.
А она будто не слышит, затвердила одно да и только:
— Дай денежку — спляшу.
— Мама, говорю, где?
— А вон она, — увидел Коротконогов.
Оглянулись — а она уже вокруг петуха крутится, травку собирает и ножичек в руке держит.
Коротконогов на всякий случай подтянул петуха поближе, а Балда переключился на нее:
— Лечебные травки собираешь? Иди-ка сюда, голубушка. Ты настоящая цыганка?
— Настоящая.
— Молдаванка?
— Сербиянка.
— Врешь! По глазам вижу — молдаванка!
— Я…
— …а глаза печальные-печальные, ох, не легко тебе: муж не любит…
— Нет-нет, не умеешь!..
— Слушай! — грозно вещал Балда. — Уходи из табора! Ждет тебя великая муть и казенный дом! Ждет тебя чужой муж и падучая болезнь. Ох, пропадешь — по глазам читаю! Позолоти!.. Доскажу главное. — Балда встал и, протягивая перед собой руку, направился к цыганке. Но та, по-мужицки матерясь, уже летела к своим палаткам, оглядываясь, грозила Балде кулаком, и подол красного сарафана полоскался на ее пятках.
— Ну как, получается? — спросил Балда, вернувшись на прежнее место.
Коротконогов хохотал, катаясь на траве. Петух в недоумении тянул шею, косил на него глазом. Успокоившись, Коротконогов отщипнул от булки и поманил:
— Петь-петь-петь, не бойся, на, иди, хлебца.
— Подожди! — схватил его за руку Балда. — Дай сюда… — Он забрал у Балды хлеб, помочил корочку в вине и тогда бросил. — Вот теперь клюй. А ты горевал. Сейчас увидишь, запоет, как на гулянье. Если это петух, а не кастрат какой-нибудь. Я знаю… Давай и мы по малой.
Гуляли по набережной люди, потрескивал костер возле цыганских палаток, там не спеша просыпались: кашляли взрослые и ревели дети. Волгой шли редкие суда, качались лодки у
