Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

Балда понимающе глянул на Коротконогова, тот одобрительно глянул на петуха. А петух разошелся как на своем собственном дворе: споет, клюнет раза три фиолетовую корочку и опять вытягивается, как на параде. Коротконогов предупредительно подергал бечевочку: хватит, мол, все ясно. Но петух, как оказалось, только еще входил в азарт и, не глядя на хозяев, голосил на всю Волгу. Люди оглядывались, несколько человек уже остановились, и один, самый дотошный, показывал к кустам пальцем.

— Ку-ка-ре-е-ку-уу!

— Убирай бутылку! — потянул за бечевку Коротконогов. — Доорется — сейчас милиция придет. Вставай, отдаем швартовы!.. Хватит, голос сорвешь, дура, играть нечем будет. — Он стал ловить петуха, но тот и не думал терять своей свободы. Он скакнул навстречу и два раза больно клюнул Коротконогова в голое запястье.

— Сволочь! — отдернул руку Коротконогов. — Ну и зверя приторговал.

Балда снял китель и бросил ему:

— На, накрой.

Обмотав петуха флотским кителем, они шустро двинулись по набережной, один в тельняшке, другой в малиновой навыпуск рубахе. Петух, завернутый в китель, недовольно ворочался там и сдавленно издавал какие-то звуки.

Коротконогов на ходу прижимал его локтем к себе, зло шептал: «Молчи, тварь».

Прибежав на баржу, сразу постучались к режиссеру.

— Поет? — спросил тот, развернувшись на стуле.

— О! Не остановишь, — улыбаясь, сказал Коротконогов и вытряхнул петуха на пол. Оправив перья, петух начал бродить по каюте, постукивая крепкими когтями по полу.

Режиссер и два артиста, бывшие у него, глядели на петуха, ждали. Но тот, сонно походив по сумрачному квадрату каюты, забрался в уголок под стул и, поджав ногу, матовой пленкой прикрыл глаз.

— Больной какой-то, — сказал режиссер.

— Притомился, — сдерживая гнев, ответил Коротконогов и стал пересчитывать сдачу.

Когда они вышли с Балдой из каюты и стали прощаться, Коротконогов сказал тихо:

— Вот скотина! Проорался, в сон его кинуло… Ты в затон скоро?

— Завтра думаю, — ответил Балда.

— Давай, — подал ему руку Коротконогов. — Смотри там никому не говори, что видел меня.

Почему он так сказал, Балда не знал. Но наказ выполнил — ни единой душе не обмолвился об этой встрече: друзья они были с Коротконоговым.

Однажды хмурым осенним утром незнакомый волжский катер притащил в затон какую-то старомодную посудину. Поставил баржу у берега, и с баржи сошел коренастый, цыганского обличья человек: черная как смоль борода с проседью, малиновая с распахнутым воротом рубаха, на крепкой шее крест, в ухе серьга, а во рту трубка.

Капитаны, сидевшие у караванки, недоуменно переглянулись, а он, проходя мимо, приветственно помахал им рукой. Не останавливаясь, уверенно прошагал прямо в контору. Там, деликатно постучав в дверь, он вошел и сказал от порога:

— Здравствуйте, Василий Степаныч! Это я.

Начальник долго глядел на пришельца, отыскивая соответствия между его голосом и обличьем, так долго, что цыган попритушил большим пальцем трубку и, вздохнув, сел на диван. Положив ногу на ногу в пыльных сапогах, сидел, ждал.

Много людей бывало у начальника затона, но цыгане еще не заходили. И он, обремененный множеством забот, ко всему привыкший, сидел и думал, откуда же и зачем занесло этого.

— Да я это, я! Коротконогов! — не вынес тягостного молчания пришелец.

— Ты?.. Явился, перебежчик, — наконец узнал своего шкипера начальник. — Откуда?

— Кино сымал.

— Какое еще кино? — издевательски спросил начальник, хотя все уже знал. — И форма на тебе новая. С табором, что ли, якшался? Иную веру принял?

— Заставили, — слегка смутившись, сказал Коротконогов. — Я и сам играл. Цыгана. В общем, как артист, — и как бы в подтверждение своих слов разжег трубку.

— Вижу, что артист. Все вы артисты… Баржу-то не проломил?

— Нет, лишнего еще понастроили. Плотников теперь надо, сымать все хоть на дрова. Крышу как им надо сделали.

— Баламут!

— Почему?

— Потому. В театре работаешь или на флоте?

— Забрали.

— Не захотел бы, так не забрали.

— А как? Налетели — давай, давай!

— А ты бы не давался.

— Сказали: не отпустим, баржа — как надо, и сам ты нам пригодишься. Бороду вот велели копить, — Коротконогов провел по ней рукой. — Цыган им надо было, песни петь, плясать.

— Водку пить, — дополнил начальник.

— А все лето — замучился.

— Во, во!.. Ты и рад.

— Так а что я сделаю?

— Бежать надо было, баламут!

— Так как я побегу, не гружен еще был?

— Да хрен с ним, с грузом! Учить вас надо, как? Ночью забуксировался и отвалил. Нашли бы они такое-то корыто и без тебя. А то вот всю навигацию прогулял — и хорош! Им ведь досуг. Они вон всякое кино едут на Унжу снимать. Им хоть вообще не работай. А дело кто будет делать?

Коротконогов тяжело вздохнул и сунул потухшую трубку за голенище сапога.

— У меня ведь и документы есть, Василий Степаныч. Вот покажу, если не верите.

— Не надо! Знаю… Гастроле-ер!.. На всю зиму пойдешь дрова пилить.

Коротконогов понял, что разговор окончен, встал и направился к двери. Но у самых дверей остановился, сказал:

— А мне еще лучше! Пойду пилить, чем так сидеть.

Когда он ушел, Василий Степанович, откинувшись на стуле, долго смеялся. Потом встал и пошел на берег глянуть на артистическую баржу.

Кино, которое «сымал» Коротконогов, в затоне ждали.

— Ну скоро твое кино будет, киношник? — спрашивал не раз у Коротконогова и начальник.

— Да вот должно скоро быть, — отвечал тот со знанием дела.

Ждали еще. Не все и верили такому чуду: чтобы шкипер Коротконогов и вдруг погодился в артисты. Но однажды осенью кино это все-таки привезли. И баржу и Коротконогова узнали. Только показывали их слишком мало, да и не так как-то. Коротконогов со своим малым ростом совсем потерялся в толпе, смешался с народом. И никак нельзя было подумать, что хозяин он на этой барже, шкипер. Обижен был этим и сам Коротконогов. Пережив первую актерскую славу, он тут же и побожился принародно, что больше с киношниками связываться не будет. Ни за какие деньги.

Константин и Павла

Это было зимой, когда механики ушли в отпуск, а технорук уехал в командировку. На весь наш технический отдел я оставался один. И вот как-то утром, едва рассвело, заходит старушка.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— О-ох…

— Что?

— Как что! Чего теперь делать-то?

— А что?

— Да к другой у меня бродит трепло-то! Помогай давай…

Положив на стол папку с документацией, я стал думать, на какой же посудине плавал ее муж, с кем я ее видел летом.

— На восьмой вы были?

— Да-да… Десятый год уж все на