Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев
Катер летел мимо пожелтевших берегов, резал высветлившимся форштевнем чистую холодную воду. А Евсеич все не уходил, все махал мне, стоя в одиночестве под скупым солнцем осени…
Где теперь его неуемная душа? Может, летает сиротой над затоном, цепляется осенями, как та паутина, за перила родной брандвахты? Или уж и вправду там, как говаривали старики, — в этой холодной непостижимой вышине и теперь будет вечно глядеть на нас заботливой безмолвной звездой, постоянно напоминая о родине…
— Надолго ли? — прервала мои думы Катерина. — К нам-то, чай, вернешься. Все спрашивают, жалеют тебя. Сначала-то боялись, чужой да молчалив больно. А потом привыкли…
— Константин жив?
— Жив, жив… Оба. На пенсии, на берегу. Брандвахту новую привели, а их не ставят, устарели.
— А Балда?
— Ой, что ты, женился! Такую девку углядел, сыч. Как картина! С Волги привез на барже-то, хе-хе.
— Детей-то у него не прибавилось?
— Да полон дом! И свои-то, да и у ее-то двое было! Да ему теперь все равно, не считать. Опять капитанит на катере. А она-то дома, с караваном-то. Хороша больно.
— И Строповна работает?
— Уехала, уехала… В деревню. Пенсию прибавили, и уехала. Теперь и там хорошо. Куда ей, сто лет уж, — и Катерина опять сухонько хехекнула. — Все живут хорошо, работают… Заходи.
— А Паня как, на службе?
— Ой, чин получил! Еще одну звезду… А в голове все то же, хе-хе. Да! Чуть не забыла, памяти-то не стало совсем, ружье забери. Он велел. Его ружье-то, говорил все: «Если Ваня вернется — отдай».
— Как его? Я ж у Константина купил…
— А мало ли что. Это потом… А сначала-то у нас было. Феня выпросил. Чай, помнишь, хвастун был, да утерял, видно, впопыхах-то. А Константин ходил по грибы да и услеповал прямо на гриве. А куда ему два-то! Вот тебе и продал.
— Во-он оно как… А мне не сказали.
— Да разве скажут, ты что! Я так и то до последних ден не знала… Тебе велел отдать. Заходи, заходи.
Катерина выговорилась, умолкла. В салоне было уже сумеречно, но света не зажигали. «Нет, не все, видно, я о них знаю, — думал я. — Жил, работал, а до конца так и не узнал. Да разве кто узнает…»
— Сама-то теперь где? — спросил я.
— Да в, караванке! Дежурю. Смотрю в окошечко… Всех вижу, все идут, моего только нет, Демьяна Евсеича…
Как ножом полоснули меня эти ее слова. Я скорее отвернулся к иллюминатору. Вода казалась еще чернее, была взрыта волнами. Берег с темневшим вдали лесом будто отодвинулся еще дальше и уже не был так разительно бел возле самой воды. «Неужели и вправду его больше нет? Куда я плыву, зачем?.. Холод, зима, ночь…» Казалось, навеки заглохло здесь все, осиротело без Евсеича, будто потеряла река живую свою душу.
Теплоход зачем-то стал грубо забирать вправо и вдруг властно, требовательно загудел — входили в затон. Я выскочил на палубу. Теплоход еще голосил, еще валился на правый борт. И могучий голос его разлетался окрест — упруго заполнял собой все тесное пространство между водой и небом, будил реку и траурно притихшие в предзимье леса, будто призывал их вместе с людьми беречь и любить эту землю.
РАССКАЗЫ
ВЕСНОВКА
Говорят, в переводе с тюркского Унжа — «зло». Кто тут больше виноват — угрюмые лесные мужики, жившие по диким берегам, или норов самой реки — теперь судить трудно.
Спокон веку жили на Унже лесорубы да сплавщики. Древние это профессии и людей, и реки.
Отцы, деды и прадеды сегодняшних сплавщиков не однажды измерили унженские берега от устья до истоков. За сотни верст шли они за плотами к Макарьеву и Кологриву.
Нынче капитаны сплавных катеров забираются по весне еще дальше — древняя дорога плотогонов удлинилась, увеличился сплав. А сроки его остались те же. Они неизменны, как продолжительность весеннего паводка. Поэтому не удивительно, что трудностей на сплаве не убавилось, особенно по весне — на весновке.
По всей Унже не найти такого судоводителя, который не знал бы, что такое Верхний Кокиль. А о плотоводах и говорить нечего! От самой Понги, а то и от Виги начинает высчитывать капитан, когда доведется проходить через Верхний Кокиль: днем или ночью, в какие часы, какая погода будет, видимость…
Кокиль находится чуть выше Кологрива. В примечании «Лоцманской карты реки Унжи от селения Грушино до устья» сказано:
«Кокильская излучина является сложным для плавания участком. Судовой ход узкий, с малым радиусом закругления. На перекате Верхний Кокиль действует прижимное течение к левому берегу. При высоких уровнях воды суда и плоты затягивает на левобережную пойму. Проводку плотов необходимо производить с вспомогательным судном».
В Кологрив наш катер пришел вечером. Оба моих попутчика (Пакин Вениамин — диспетчер от Волжского объединенного речного пароходства и Александр Иванович Дьяконов — инженер из треста «Костромалесосплав») были озабочены предстоящей весновкой. Поселившись в угловой комнатке почти пустой деревянной гостиницы, мы снова ушли на берег: у каждого были свои дела.
Тих и уютен Кологрив, особенно на вечерней заре. Защищенный со всех сторон лесами, он и поныне будто додумывает свою древнюю думу. Вот уже почти пять веков стоит он одиноким стражем унженского верховья. Да, был он заложен здесь как крепость… Но теперь другие заботы. Лес и прежде всего лес заботит его нынче: вырастить, заготовить и, пожалуй, самое главное — сплавить. С каждой весной Кологрив преображается: его покидает вековая задумчивость, буйно разлившаяся река оглашается раздольным перекликом судовых гудков и сирен, вся жизнь городка сосредоточивается на берегу под столетними липами и тополями, мимо которых несколько суток кряду будут плыть плоты. В эту весну, как я узнал от попутчиков, с Унжи должно было уйти в плотах шестьсот тысяч кубометров древесины, то есть около ста тридцати плотов. Это много. Из Волги спешили в Унжу на помощь катерам тридцать сильных судов-плотоводов.
Уже вторые сутки я был на Унже, и вторые сутки было пасмурно, сеялся мелкий дождик. Но сегодня малиновый шар солнца садился в тихую, возле самых сосен, воду. Мы бежим туда на катере № 34 от Кологрива по малиновой глади реки, и шар этот половинится — на глазах улезает за дальний лес.
— Хороший капитан ведет воз! — вслух думает рулевой. — Терентьев, на Д-51…
Интересно посмотреть, как пройдет Кокиль Терентьев. Вспоминаю: плавает с женой — она матросом на катере — малых ребят оставили дома, в Мантурово пришел вторым и из Понги идет вторым. Первый плот уже провели. Говорят, что плохо: ушел
