Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

Подъезжаем. Вот он Кокиль, Нижний и Верхний: река делает два крутых поворота. На листе лоцманской карты этот участок напоминает голубую жирную букву «S».

Плот уже входит в извилину реки, выгибается дугой, один из буксирных тросов виснет, тонет в воде, другой — как струна. Мы скорее подбегаем к хвосту плота, заделываемся за гуску и начинаем отрабатывать назад, потом к одному берегу, к другому… Всякий раз с учетом того, чтобы плот никакой своей частью не задел за яр и не сел на мель. Это и есть основная задача нашего катера Д-34 — того вспомогательного судна, о котором упомянуто в «Лоции». На помощь нам должен прийти еще один катер, но его пока нет, поэтому стараемся изо всех сил. Капитан нервничает, ругает Терентьева, дает ему гудки… Но поздно: «головка» плота упирается в яр, нас вместе с хвостом отбрасывает к другому берегу — «перехлестнули» плотом реку. Вода начинает бурлить, запруженная, она требует выхода, корежит, в «гармонь» сминает плот.

«Ну все!.. — говорит наш капитан. — Сейчас пучки понесет». Быстро сбрасываем свой конец, бежим отжимать от яра «головку»: Терентьев не осиливает, работает впустую… Каким чудом, и до сих пор не пойму, но «головка» подалась, Терентьев вышел на стрежень, и воз мало-помалу ожил, выпрямился, пошел снова. Правда, имел он уже помятый вид, позади плыли три оторвавшихся пучка. Наш капитан не перестает ругаться: «Неужели он не видит, ведь светло еще!.. И капитан-то опытный… Не пойму!..»

Миновав оба Кокиля, мы подходим к Терентьеву, чтобы забрать у него документы на плот и сдать их в Кологривскую сплавную контору. Он с женой стоит в полутемной рубке. Стараются быть спокойными, молча вглядываются в сумеречную даль реки. Но все равно чувствуется — настроение у обоих испорчено: впереди ночь, а вести искалеченный плот еще целых сто километров. Да и впереди кто-то мается на реке вот с таким же аварийным плотом.

Уснул я в носовом кубрике, не раздеваясь. Снились высокие, высокие сосны, вершины их освещены солнцем, и мне было так хорошо, тепло, тихо тут, и дышалось как-то уж очень легко, после грозы будто…

В два часа ночи будят: «Вставай, идет пятьдесят третий с плотом, к Кокилю подходит, тебе попутный». Со сна не могу сообразить, кто на нем, катер вроде знакомый. Д-53… Уже пристали, кричат… Скорее прыгаю на темную палубу. Темно и в рубке. Лица капитана не видно, он в серой с опущенными ушами шапке, голосу нет, сипит:

— Не закрывай дверь. Не надо…

— Что же ты в шапке? — спрашиваю его.

— А я с севера… — говорит он с подковыркой и выходит на борт, явно нервничая.

Один на всем катере — ни помощника капитана, ни матроса.

— Где остальные-то?

— Спят, — снова нехотя просипел он и опять вышел.

Я узнал его: Виноградов Венедикт. Когда-то мы работали с его братом Александром на плавкране, и Венедикт пришвартовывался к нам на ночь — помогал ремонтировать двигатель. Встречались и после. «Не узнает, видно, сейчас». Молчу и я: «Не буду пока признаваться. Интересно, узнает или нет?»

Плывем молча. Опять Кокиль надвигается навстречу, смутно выступает из ночи. Плотнее прижимаюсь к штурманскому столику, чтобы Виноградов свободно мог бегать из рубки на оба борта. Чувствую, что мешаю.

— Чего сипишь, простудился?

— Каждую весну глотку перехватывает…

— А помощник спит?

— Болеет, лежит вторые сутки… Рука пухнет.

Ухожу на палубу: темно, холодно. На хвосте у плота «висит» «тридцатьчетверка». Три огонька на плоту. Значит, два фонаря погасли или утонули вовсе. Куда-то плывем, не узнаю знакомых берегов. Сзади непрестанно «шарят» прожектором, и мы тоже. Чувствую по поведению капитана, что находимся в самом изгибе, на изломе… Он сбросил шапку, выключил все ходовые огни, бортовые даже, чтобы лучше видеть, и все время бегает: на борт — в рубку; на другой борт — к штурвалу… Выскочил, уперся одной ногой в кромку фальшборта и, придерживаясь за крышу рубки, крутит во все стороны головой… Вдруг сдернул с крыши длинный полосатый шест-наметку, кинулся с нею к носу, стал, широко замахиваясь, закидывать ее перед катером в черную воду. Хлопнул шестом о палубу — и снова в рубку. Только слышно, как шуршит, крутится все время штурвал…

Наконец с облегчением вздыхает, крепко отирает рукой лицо, долго держит пальцы на уставших веках.

— Что, прошли, что ли?..

— Вроде пронесло… Сейчас второй поворот проскочим… Ну, тут полегче… Да… экие это мученики на 34-м. Сколько нас за сутки-то пройдет! К каждому выходи…

Миновали Кологрив, теперь вокруг вовсе ни единого огонька. Река стала еще загадочнее, мрачнее. Только сзади маячат огоньки провожающего нас 34-го. Кругом по всему горизонту черным кольцом лес. Самая темнота — перелом ночи. Где-то впереди убегает в эту темноту река, куда-то загибает русло. Как он его видит? Высокий лес по обоим берегам, отражается будто в разлитой смоле. Впечатление такое, словно идем по вершинам елей.

Капитан что-то ищет прожектором, выключил, убежал на палубу. Вернулся — опять ищет… И вдруг совсем сбавил ход.

— Тьфу… мать, не видать!

— Что?

— Река кончилась — вот что! Заблудился! Куда дальше-то?.. Ни-че-го не понимаю…

Почти стоим на месте, приглушенно работает двигатель. И в этой непривычной тишине вырастает из ночи плот, напирает на нас, отжимает куда-то в черные кусты, на песок… Светим по сторонам — везде берег. Судовой ход будто кончился, возле ельника слоится белесая пелена.

— Ну… сейчас еще туман навалится — и все! Капитан есть, реки нет. Вот так! Пятнадцать лет плаваю, не бывало такого.

Работаем чуть-чуть, чтобы не задавило плотом. Все время шарим прожектором.

— А, вон он!.. Сво-лочь…

— Кто?

— Створ, вон на берегу, — прибавляет обороты. — Всю дорогу боялся этого места и все же уперся. Верх. Лужковский остров называется, им загородило… А идти вон на створ надо.

В луче прожектора далеко на черной шубе леса едва-бледнеет белый квадратик — так, с тающий кусочек сахару.

— Сказать кому — насмеются… — все еще дивится капитан на себя, и ко мне: — Спать будешь?

— Вот порассветет.

— Скоро уж, четвертый час. Все… проскочили. Теперь виднеть начнет.

— Ловко прошел, ведь в самую темень.

— Да, удачно. Как в игольное ушко… — говорит он, и я замечаю, что хрипота у него проходит и мне не надо переспрашивать теперь и думать после каждого его ответа.

— А что один? Хоть бы матроса разбудил.

— Зачем?.. Пусть отдыхает! Еще наработается, весна долгая…

Побледнело сразу, начавшийся было туман рассеялся, капитан достал высокий раскладной стул — вместо полотна натянуты ленты старого пожарного шланга, — сел. Голова его иногда валится на штурвал: вторую ночь без сна. Хочу спать и я,