Не прячьтесь от дождя - Солоухин Владимир Алексеевич

— Поезжайте же, черт возьми! Что вам этот старик? Вы же видите, что он ненормальный. В конце концов, мы ваши пассажиры и вы обязаны нас везти. В конце концов, нас вы должны слушать, а не этого полоумного старика. Трогайтесь и поезжайте вперед. Вперед!

Шофер не ответил мне и не тронулся с места.

Две женщины, шедшие мимо с мотыгами на плечах, остановились, и старик замахал руками с новой силой, показывая то на нас, то на церковь. В его тарабарщине нельзя было все же не понять некоторых слов: бандиты, грабеж, крест и опять бандиты. Трое парней на велосипедах остановились около старика. Подошла молодая женщина в домашнем халате с ребеночком на руках. Суетящиеся мальчишки дополняли картину происшествия. Старик орал, брызгая слюной, все громче и вдохновеннее. Вокруг немногочисленной пока группы людей начала бурно формироваться толпа. Мы сидели в жаркой и все более раскаляющейся машине, шофер молчал и бездействовал, старик бесновался.

— Что он кричит? — спросил я Колю, который больше меня мог понимать старика.

— Ну что? Кричит, что мы залезли в церковь через подземный лаз, ограбили ее. Называет нас грабителями. Все время твердит про крест.

Я понимал, что самое правильное — отдать сейчас старику все те мелочи, которые оказались у Коли. То есть с радостью их надо было бы отдать теперь, если бы даже они были все золотые и бриллиантовые, а не просто позеленевшие медяшки и потрескавшиеся стекляшки, но с каждой минутой, под любопытными взглядами людей, отдавать их становилось все стыднее и невозможнее. Все еще была надежда, что шофер вдруг тронется и увезет нас. Пока еще он увез бы нас именно от стыда возвращения старику нелепых безделушек, от стыда публичного уличения нас, получалось и правда в воровстве, от позорного извлечения из-под замшевой куртки вещественных доказательств. Одним нажатием на стартер этот шофер-предатель мог бы избавить нас от надвигающегося позора, неизбежность которого становилась очевидной. Надо было решаться.

— Коля, отдай старику все, что у тебя есть в руках и карманах.

Коля поколебался из чувства все того же стыда, но вот голубой стеклянный Иисус Христос выплыл через опущенное стекло машины, за ним проследовал деревянный крест, за крестом подсвечник, за подсвечником еще какие-то незнакомые мне предметы, которые Коля подобрал сам.

Гул, если не вопль ликования и возмущения, был исторгнут всеми собравшимися при виде правоты старика. Старик ликовал, бросался с каждым новым предметом к людям, потрясал им во все стороны и опять показывал на нас. Я надеялся, что, получив все «награбленное», он уймется и мы наконец уедем. Но старик бесновался все больше, только теперь вместо словечка «крест» чаще и чаще стало проскальзывать в его тарабарщине словечко «милиция». Кроме того, и он, и возбужденные мальчишки кричали сквозь стекла еще про какую-то ложечку, которую мы будто утаили и не возвратили вместе с другими предметами. Я вспомнил, что точно клал в карман жалкую ложечку с крестиком на черенке, но, пошарив рукой, с ужасом убедился, что никакой ложечки у меня в кармане нет. То ли я положил ее впопыхах мимо кармана, то ли вытащил потом вместе с платком и потерял.

Но каковы подлецы мальчишки! Не пропустили ни одного моего движения, и, значит, уже по дороге к церкви пономарь точно знал от них, какие предметы мне понравились и что у меня нужно отобрать. Однако ложечки не было, да и не имела она теперь никакого значения. Если бы я всучил им теперь целый столовый серебряный прибор, все равно они не успокоились бы, а шофер все равно не увез бы нас с этого проклятого места.

Машина обрастала толпой. Вновь подходившим старик объяснял, что мы грабители, жалкие предметики, отобранные у нас, унесли опять в церковь. Люди не могли уже видеть, что именно было нами взято, опровергать старика мы были не в состоянии и таким образом получались в глазах толпы самыми настоящими и с каждым часом все более злостными грабителями. Потом уж старику не требовалось ничего объяснять, за него объясняли те, кто подошел раньше и кто в свою очередь услышал от тех, кто подошел еще раньше. Ничего нельзя было понять в однообразной трескотне десятков, главным образом женских голосов, но по общей интонации гомона, по мимике и по тому, как сжималось вокруг нас кольцо, мы понимали, что возбуждение толпы нарастает и переходит в ярость. Парни уже приступили с одного боку, чтобы перевернуть машину, и, возможно, перевернули бы ее, если бы это была частная машина, а не такси с шашечками. Слова «казенная машина», «казенная машина», «казенная машина» некоторое время перебегали по толпе из конца в конец.

Коля, лучше нас понимавший местное наречие, пробовал не то чтобы спорить, но все-таки вставить и свое словечко в общий поток возмущенной брани. Но бурная брань мгновенно смывала и уносила Колины реплики.

— Что вы нас ругаете? Подумаешь, подобрали на полу три вещицы. А до какого состояния вы сами довели свою церковь? Если бы в ней было все на месте и по порядку, разве мы взяли бы? Крест святой, крест святой… А почему этот крест валялся у вас на полу и в грязи? Мы взяли не то, что у вас хранится, а то что вами брошено на произвол судьбы. Если вы так дорожите церковью и всем, что в ней, почему же вы не приведете ее в порядок? Пошли бы сейчас, вместо того чтобы ругаться, взяли бы тряпки, веники…

Колины слова разъярили толпу так, словно в горящий костер он плеснул керосину или бензину. Стоило большого труда убедить Колю не отвечать толпе не только словами, но и шевелением брови. Так мы и сидели, затравленные, неподвижные, как бы окаменевшие среди бурлящей стихии, и подкрадывалось противное предчувствие, что вечно так продолжаться не будет.

Прошло полтора часа. Шофер не вытерпел духоты и давно уж вышел на волю. Он стоял поодаль от машины и от толпы в группе мужчин, которые пока еще не были втянуты во всеобщий азарт нашей травли. Если машина была орехом, а мы живыми хрупкими ядрышками в нем, то орех окружала толстая мякоть толпы, а потом уже на просторе улицы, на вольной воле и стояли шофер с мужиками.

Ключик, между прочим, торчал из замка зажигания, и я знал, как его повернуть, и я прекрасно вожу машину, и некоторое время мой взгляд мечтательно покоился на ключе зажигания.

Леля вдруг проговорила тихонько:

— Взять бы да уехать в поле, а там убежать.

— Зачем в поле? Два километра до шоссе, а там — автобус до Самбора.

— Можно и до самого Самбора, — быстро развивалась моими товарищами по несчастью веселая эта тема.

— Представляю, как вытянулась бы рожа у шофера.

— Пришлось бы ему добираться до Самбора кое-как.

— На автобусе.

— Это была бы великолепная месть.

Толпа расступилась бы перед движущейся машиной (это уж думал я, ощутив в себе нездоровый зуд перекинуться на шоферское сиденье). И никто бы не успел опомниться. Получилось бы, как в заправском приключенческом фильме. А главное — наказать шофера. О, это было бы ярчайшее мгновенье в моей жизни.

Но это было бы (соображал я, несмотря на жару в машине) уже настоящее преступление, а не тот вздор, который только кажется преступлением этим, почему-то таким злым, а в сущности, достойным сочувствия и даже сожаления, людям.

Как в острой шахматной партии сознание быстро просчитало возможные варианты, и гроссмейстер удержался от решительного хода, который вызвал бы взрыв аплодисментов в зрительном зале и сразу изменил бы весь ход игры, но который в печатных комментариях потом украсился бы, вероятно, тремя вопросительными знаками. Или тремя восклицательными знаками? Этого сейчас не мог бы сказать никакой гроссмейстер, потому что никто не мог знать самого главного — как будет развиваться (в отличие от умозрительных вариантов) сама игра.

Между тем уже в следующую минуту можно было пожалеть, что гроссмейстер не сделал своего сногсшибательного хода. Шофер пошушукался с мужчинами, протиснулся сквозь толпу и потребовал, чтобы мы с ним рассчитались и отпустили его.

Мы могли не рассчитываться и не выходить из машины. Может быть, нас не стали бы вытаскивать силой. Но в машине было так душно и жарко, так осточертело в ней, что захотелось хоть какой-нибудь перемены. Да и не повез бы нас шофер все равно. Да и противно было бы ехать с ним. И что же нам, оставшимся без машины, было бы делать, как не идти к шоссе, к автобусной остановке? Эта возможность представилась так ярко, что я отдал шоферу пятерку, и он сейчас же уехал.