Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

— Вот если бы у нас был спрос на осину, — оживился Николай Арсеньевич, — мы бы всех завалили!

Оно и понятно: считай, уже целый век ведутся крупные лесозаготовки по Унже, а осину все обходят и обходят. А ведь она растет в два раза быстрее сосны и ели, в два раза быстрее созревает. Значит, в два раза быстрее и гибнет, если не рубить ее.

Несмотря на сильный подпор волжской воды (Горьковского водохранилища), мелеет Унжа. Особенно в верхнем и среднем течении. Из года в год ведутся дноуглубительные работы, выправляется, очищается от топляка русло… И из года в год молевой сплав сводит всю эту работу на нет!

Река засоряется все больше, совсем пропадает рыба. Раньше водилась стерлядь, жерех, судак… Сейчас о них и думать забыли.

Означает ли все это, что необходимо совсем прекратить молевой сплав? Да, означает.

— …Лет через пять-шесть молевого сплава на Унже вообще не будет, — говорит Николай Арсеньевич.

— За счет чего?..

— А-за счет грузового, весеннего.

— Но позволит ли вода, краткие сроки? — усомнился я. — Надо же многочисленный буксирный флот… В конце концов хватит ли на реке фарватера судам?

— Фарватера хватит, уберутся… А вот дополнительные ставежи, плотбища при этом потребуются. Уж сейчас делаем искусственные поймы, прокопы… Всем дальним потребителям плоты будем отправлять весной, а уж остатки все наши — пойдут на потребу приунженских предприятий. Конечно, будут новые трудности, всякие недоразумения… А куда от этого денешься?

Николай Арсеньевич встал, распахнул окно. Было по-летнему жарко. Даже от близкой реки не тянуло прохладой. Вода еще держалась, но плотов на ней уже не было видно. Вот-вот откроют запани, и лениво потянутся по реке одиночные бревна — начнется сплав молевой. Может, один из последних…

И стало мне почему-то жаль лишиться навсегда этой привычной картины, запаха сосновой коры, млеющей в теплой воде, гулкого звона прожаренных за лето бревен, протяжных криков пикетчиков в вечернем затишье… Ничего этого уже не будет. Тишина поселится на берегах, покой. От весны до весны. Река уйдет как бы в длительный отпуск. В свой первый трудовой.

Тихо было пока и в директорском кабинете. Телефоны непривычно молчали. Видимо, по всей реке наступила после весновки короткая передышка. Река прогревалась, отстаивалась от пены и мути, высвечивалась под ласковым солнцем. Не знаю, о чем думал Николай Арсеньевич, а мне вспомнилась моя первая весновка на Лухе, те величественные давние леса, вся та бойкая сплавная пора на Унже, когда лесные запасы казались тут нескончаемыми, а реки вечными в своей выносливой рабочей силе. Но как быстро летит время! Всего два десятилетия минуло с той поры, и вот уже отощали леса, уже требует человеческого внимания и поддержки река, уже по-иному надо вести на ней дело…

УТРО

Весна в затоне. Всюду радость, но как тревожно заботливо на душе: вторую неделю мы не знаем отдыха, целыми днями на берегу, заняты спешным ремонтом катеров, кранов, лебедок — готовим к навигации сплавной флот. С пяти утра и до полной темноты месим сапогами песок наполовину со снегом, таскаем тросы, доски, листы железа… Домой уходим при звездах. В затоне остаются только сварщики, заступившие на ночную смену. И так не долга весенняя ночь, а у нас почти у всех мастеров бессонница. Мне говорят, что с мастерами такое бывает каждой весной. Мало того, что нас истачивает работа, мы должны еще каждый день, как на суд, являться на летучки, собрания, где нас распекает начальник затона. Грузный, белесый, с тяжелым взглядом, он, кажется, совсем не знает усталости и уж вовсе не допускает мысли, что она может быть у нас. Он всегда и со всеми одинаков: строг, придирчив, каким-то чудом знает про каждый катер — что там сделано и что нет. Знает даже то, о чем не слыхал и не видел сам. Кажется, будто всю свою жизнь он ничем не интересовался кроме работы и ничего кроме нее не ведает.

Вот и опять вечер. Меж рядами катеров висит легкий дымок сварки, пахнет краской и талой землей, а небо свежо, томно, особенно там, на другой стороне затона, где уже проклюнулись сквозь жидкую голубизну неба слабенькие, какие-то еще совсем беспомощные редкие звезды. Домой бы… но в моторном цехе опять собрание. Иду.

Ругали многих, но больше всего, показалось, меня — самого молодого из мастеров. С этого и собрание началось. «Растратчик!» — сунул в мою сторону пальцем начальник… Это за то, что по неопытности я разрешил дополнительную сварку на корпусе старого, поржавевшего катера, который предполагалось в конце навигации списать. В суете я об этом забыл, а с ремонтной ведомостью, надеясь на память, не сверился.

«Вот всегда так!.. — думал я после, один бредя притихающей улицей поселка. — Хочешь как лучше, а выходит…» И я свернул в кафе. Махнув на все рукой, выпил вина и отправился в клуб, где были танцы… Но все это мало взбодрило меня, и тогда я понял, что действительно по-настоящему устал.

Я пошел на брандвахту в свою каюту, разделся и лег, но сна не было: плыл перед глазами весь долгий скандальный день, и, как на грех, ярче всего виделись неприятности, даже давно прошедшие. Была уже полночь, а я все так и лежал с открытыми глазами, перебирая в памяти, на какой же катер сколько надо еще краски, кому выписать новые поршни, почему не завелся на «восьмерке» двигатель… Не скоро добрался я в своих думах до заключительной части собрания, когда начальник объявил, что завтра у мастеров выходной: было воскресенье. «Выходной?!» — я вскочил с постели и стал одеваться.

Шел второй час ночи. Конечно, к утру я все равно бы заснул, но тут как-то быстро сообразил, что спать мне не дадут: с утра начнут в каюту стучаться, весь день станут приходить с требованиями, заявками капитаны и механики, будет опять бесконечный разговор о поршнях, о сварке… Накурят полную каюту, телефон будет весь день трещать. Какой уж тут сон, какой выходной! Замысел мой крепнет: я собираюсь сбежать в лес, на охоту, о которой мечтал всю зиму, но вот уж апрель на исходе, а я нынче и до ружья не дотрагивался еще. Из узкого, как стоячий гроб, шкафа я достаю приятно-тяжелую