Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев

Я принес американский пиджак в мастерскую и все ждал, что не сегодня-завтра Бынин выйдет на работу и я преподнесу свой подарок. Но Василий Андреевич не приходил. Побывал я несколько раз у него дома, но дверь была закрыта на старый висячий замок.

Однажды к нам в мастерскую вошел человек, круглолицый и горбатый. Смотрю: дверцу нашу открыл и прямо к верстаку прет. Я хотел было призвать его к порядку, дескать, куда вы, гражданин? Присмотрелся и понял, что это Бынин. Только по горбам его и можно было узнать. Лицо пухлое, словно он неожиданно сильно растолстел, а фигура стала еще более костлявой и горбы, вроде, увеличились.

Я вручил ему американский пиджак. Он взял его, но надевать не стал. Сел, закурил. Заметил, что я внимательно смотрю на его лицо, и ткнул себя в щеку указательным пальцем. На щеке ямка осталась и довольно глубокая, сантиметра два. И пока он в мастерской сидел, ямка эта никак не хотела выравниваться. Бынин сказал, что это болезнь, что ему надо десятку на лекарство, а еще лучше двадцать рублей. Штаневич стал моргать мне, мол, не давай! Я все равно дал. Во-первых, мне на эту ямку на щеке жутко было смотреть, во-вторых, я знал, что Бынин — честный человек, уж во всяком случае со Штаневичем не сравнишь. Я хотел спросить Бынина, когда он выйдет на работу, но он схватил дрожащей рукой деньги, шмыгнул в дверцу и уже в приемное окошечко ответил:

— После поговорим!

— Вы пиджак-то примерьте! — крикнул я ему вслед.

— Ладно! — махнул он рукой и быстренько промелькнул перед моим окошком.

Вернулся он часа через два. Мне. показалось, что это уже какой-то третий Бынин: глаза сверкали, руками размахивал резко, словно дрова рубил, а говорил громко и отрывисто, как армейский командир. По его словам выходило, что его любили многие женщины, и если бы он захотел, то и Банковскую у дяди Пети в свое время отбил бы. Еще он говорил о том, что у него и дома заказов много, он гораздо больше зарабатывает, чем в мастерской, что у него было много золотых часов и облигаций и, если захочет, он еще достанет, а те, что были, он роздал эвакуированным. Раньше я ничего подобного от Бынина не слышал, поэтому очень удивился. А Штаневич сказал ему, что он мешает работать. Бынина это очень рассердило:

— Мешаю?! А чему? Что ты можешь? Тебе телеги починять и то нельзя доверить!

Андрон хотел что-то возразить, но Бынин выставил вперед лоб:

— Молчать! Я лобовик! На калган посажу!

Я хотел было спросить, почему он американский пиджак не надел, но не успел. Бынин крикнул, что даже одним воздухом с Андроном дышать не желает, и выскочил из мастерской. Так я и не узнал, впору пришелся Бынину американский пиджак или нет.

Через несколько дней Бынин вновь пришел и опять не в пиджаке, а в какой-то грязной хламиде. Тихий, глаза узкие, как щелки, и мокрые, хотя он не плакал. В мастерскую он почему-то не зашел, просунул. голову в приемное окошечко:

— Коля, двадцаточку на лекарство...

Что я мог ему ответить, если денег у меня не было? Тогда Бынин обратился к Андрону, жалким голосом:

— Андроша, выручи... Ты — мастер, я — мастер...

— Ничего нет, понял-нет! — буркнул Андрон.— И вообще всех пьяниц не напоишь...

— Андроша, пойми: не ради чего-нибудь прошу. Леню Зубаркина помянуть надо.

— Сегодня, понял, Зубаркина помянуть, завтра — Богохвалова, тебе, понял, только бы причина была.

— Андроша, хоть на стопарика...

— Сказано — нет!

Бынин ударился лбом о приделанный к окошечку прилавочек:

— Хоть древесного спирта, хоть ацетона дай! Горит! Вот здесь горит! — стукнул себя по горбам.— Понимаешь ты, мастер?

Андрон встал и попытался закрыть окошечко. Бынин ударил по дверце лбом, она больно стукнула Андрона по руке.

— Милицию! — завопил Штаневич.— Руку сломал! Куска хлеба, понял-нет, лишил!

Бынин танцующей походкой пробежал мимо моего окна и скрылся. Андрон мотал ушибленной рукой, дул на нее, жаловался, что ему больно. А мне почему-то никак не хотелось сочувствовать. Бынина жизнь больней ушибла, ему уж, видно, не поправиться, а рука у Андрона поболит и перестанет.

— Посмотри, понял, посинела, да? — спросил Штаневич.

Я, как настоящий хирург, ощупал его пухлую ладонь, он морщился, шипел.

— Тэ-экс! — сказал я с софроновской интонацией. — Сустав лопнул. Небольшая трещинка, пустячок; а от нее костный туберкулез может развиться. Вот у одного моего знакомого...

Штаневич побледнел:

— Что, понял, было у знакомого?

— Инфильтрат костного неврата. Половину руки отняли… А он тоже чуть-чуть руку ушиб, не думал даже никогда...

Андрон, осторожно поддерживая больную руку другой рукой, пошел к выходу: