Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

двустволку, потеплее одеваюсь, беру спички, сигареты, нож. Пока собираюсь, мне видится то давнее, как бы уже в тумане время, когда я мальчонкой вот так же в полночь, обрывая самый сладкий сон, уходил по жуткой дороге на тетеревиный ток. Но никогда не было раскаяния за прерванный сон, напротив — утро оставалось в памяти надолго как радостный, необыкновенный праздник. А сон? Сон тоже запоминался, тоже необыкновенный, какой-то живительный сон: когда светало вокруг шалаша, солнце поднималось над вершинами, а тетерева, распалясь в своих песнях, сбивались всем током на край поляны, и уже не было надежды, что хоть один из них подлетит на выстрел, я незаметно под их урчание засыпал. Просыпался часов в десять, когда жаркое солнце уже свысока заглядывало в шалаш, а на поляне было удивительно тихо. Только лесные жаворонки ручьисто переливались в высоком отдалении. Такие дни казались самыми длинными и интересными, будто и не было бессонной ночи: до позднего вечера бегаешь потом бодрый, как на пружинах. Видимо, три-четыре часа лесного под тетеревиную песню сна вполне заменяли целую ночь.

Но сейчас у меня в лесу нет никакого шалаша, да и леса-то здешнего я толком не знаю… Но не все ли равно: весна везде одинакова! Только тетерева теперь стали редки — потравились почти все химикатами на полях!

Влажная теплая полночь окутывает затон. Я иду мимо темнеющих катеров, выстроившихся в ряд, каких-то больших и неуклюжих в ночном сумраке. Мне надо миновать сонный поселок, а потом шагать и шагать по лесной дороге, пока не начнет светать. Надо уйти от катеров, от забот, тяжким грузом навалившихся на мои плечи.

В лесу сыро, глухо. Непроницаемо тяжелые ели как будто медлительно и сосредоточенно думают. Вековые их дремучие думы!.. Сколько легенд, поверий, жутких и захватывающих дух сказок, всяких былей и небылиц родилось у людей от общения с ночным лесом! Леса были покровителями колдунов и знахарок, якобы перенявших у несметной лесной нечисти тайную всемогущую силу… Чем дальше ухожу я в лес, тем плотнее, навязчивее обступают меня эти тягучие думы. Порой я останавливаюсь, прислушиваюсь — и чудятся в непроницаемом глубоком мраке какие-то тяжкие вздохи, томленье, тоска по чему-то; кажется, что за мной кто-то неотрывно следит, пробирается лесом и, как только я останавливаюсь — тоже замирает в самой чаще, ждет. А шагну — и опять будто треснул там осторожно сучок, будто шухнула веточка… Перелом ночи — самое затишье, самая тьма. Всегда в это время так. Значит, сейчас зачнется рассвет. Но никогда и никому не уловить этого перехода, этот тайный миг рождения света.

Пройдя еще несколько шагов, я смутно различаю возле самой дороги какую-то изгородь, а за ней маленькую полянку. Устраиваюсь на жердях, кладу ружье на колени, затихаю, чтобы слиться воедино с ночью. Кто-то и вправду ворошится, шуршит легонько возле дороги, но очень осторожно: маленький кто-то. Может, мышка пробирается или птица какая поправляет крылышко во сне — мало ли в лесу жителей.

— Цыы… Цыыы, — тоненько-тоненько вдруг слышится оттуда, и опять будто легкий скок по веточке. «Аа… Это же королек проснулся, махонькая птичка наших хвойных лесов». А вот и другая отозвалась ей таким же голоском… Оглядываюсь назад — а уж на поляне побледнело, различимее стали низкие сосенки посреди нее. Когда и успела растаять, уползти в лес самая густота ночи. Опять не заметил… Теперь стало как бы легче и проще во всем лесу, уже наметилась какая-то жизнь, движение… По каким же тайным законам вдруг поняли все, что начинается утро? Как? Но уже поняли, уже все смелее голоса, и вот даже что-то вроде легкого ветерка пробежало по вершинам.

Теперь и мне веселее идти, я весь в ожидании нарастающего утра.

Однако стоило мне уйти с поляны, окунуться в сплошной лес, и опять я попал в окружение давящего мрака и напряжения: то ли тучи плотнее закрыли небо, или лес начался гуще. Снова все замерло, притаилось. Потом опять поотпустило… Так повторялось несколько раз. Рассвет двигался как бы волнами. Долго тьма боролась с нарождающимся днем, но все больше и больше оставляла ему в лесу места.

А я все шел и шел и забрался, наверное, уже далеко. Сколько раз дорогу пересекали белые полосы, я подходил и видел, как в обе стороны убегает просека, — значит, начинается новый квартал. На просеках еще лежал холстинами ровный нетронутый снег. Было по-апрельски тепло и влажно, а когда нашла очередная волна тьмы, робко начался дождик, и по всему лесу пополз вкрадчивый шорох, однако птицы по-прежнему распевали, будто знали, что он скоро кончится.

После дождя от корневищ и оттаявших мхов начал исходить пар, и скоро по низу всего леса расползлась молочно-белая рыхлая мга. На моих глазах она поднималась все выше, пока весь лес с вершинами не утонул в тумане.

Еще очень рано. Но вот где-то забалаболил тетерев. Округлые мягкие звуки его песни будто вязнут в тумане, порой как бы уходят под землю, потом выплывают вновь, торопливо, накатисто, опережая самих себя. Замерев, я приподнимаю край шапки, чтобы точнее определить направление, а сам уже мысленно радуюсь, что туман, прикидываю по соснам, далеко ли в тумане можно быть невидимым. Я бегу назад, на звук этой азартной песни, пока не оказываюсь на краю какой-то поляны. Туман здесь висит еще ниже, кой-где расплывчатыми мазками угадывается кустарник. Где-то тут, среди этих кустов, и рождаются непрерывные выпуклые звуки воркования. Пока я выбираю, как мне бежать от куста к кусту, заворковал второй тетерев, и обе песни, то переплетаясь, то расходясь, плывут перекатисто, без перерыва, словно бы начинается большой ток. Однако самих птиц не видно, сколько их, где они — все в тумане…

Пригибаясь бегу от куста к кусту. Мокрый вялый луг с тихим писком оседает под каблуками. «Так, еще, еще… — говорю я себе. — Хотя бы еще две перебежки!» Наконец падаю за крайний кустик, шумно дышу в шапку, боюсь раскашляться, сердце глухо отдает в сырую землю… Медленно в нетерпении приподымаю разгоряченную голову и за седыми былинками, отягченными крупными каплями, вижу двух черных расперившихся птиц. Они, как заводные, мелкими шажками бегают по скату луговины, пригибают головы с алыми толстыми бровями к земле. Крылья их, будто полы распахнутых телогреек, волочатся по лугу, широко развернутые хвосты закинуты на спины, шеи раздуты… И все им трын-трава! Бегают, наговаривают в землю какую-то чепуху. Но стрелять далеко, а пока я приглядываюсь к ним, они отбегают еще дальше.

Досадую, хочу отползти назад, чтобы подкрасться в другом месте. Но в это самое время ближний тетерев