Не прячьтесь от дождя - Солоухин Владимир Алексеевич

Совпадение и вправду было странным. Дважды за один вечер он случайно оказывался соседом этой незнакомой, неизвестно откуда взявшейся здесь соотечественницы. Подчиняясь неведомой, но как бы заранее заданной программе, с дерзостью, вовсе ему не присущей, Николай Николаевич легонько дотронулся до плеча соседки и кивком головы показал на дверь. Она тотчас же встала, они вышли в прохладное сияние лунного света.

В дальнейшем Николай Николаевич вел себя скромно и даже робко. Они сели на диван под ореховое дерево и там, в безлюдном саду с резкими черными тенями от редких деревьев, в разговоре, окончательно познакомились.

Яна — так звали тридцатилетнюю (приблизительно) женщину — приехала из Минска. Она кандидат наук, кибернетик. Ее пригласила в Болгарию одна семья — дело в том, что жена в этой семье, Богомила, тоже кибернетик и прожила в Минске по научному обмену несколько месяцев. Это происходило как раз в том институте, где работает Яна. Женщины подружились, и вот — личное приглашение в Болгарию на целый месяц. Теперь Богомила привезла свою гостью на пять дней на берег Черного моря. Потом они возвратятся в Софию, поедут еще по другим городам: одним словом — в гостях.

— Но почему — Яна? Вы не русская, что ли?

— Есть полстакана польской крови. Вам что, не нравится?

— Помилуйте! Впервые знакомлюсь с женщиной по имени Яна.

Николай Николаевич не спрашивал прямо, но как-то прояснилось само собой в посторонних, окольных словах и их оттенках, что Яна сейчас не замужем и живут они вдвоем с матерью. Николай Николаевич едва-едва удержался от удивления: как же так? Такая женщина и — одна! Но все-таки удержался и не спросил.

Очень скоро Яна решительно поднялась с дивана.

— Сидите, — пытался удержать ее кавалер. — Такие ночи (лунные, я имею в виду) выпадают в жизни не часто.

— Богомила меня спохватится. Она сойдет с ума. В первый же вечер исчезла гостья. Она меня, наверное, уже ждет, если не ищет. А луна… видите, какая большая. Ее хватит дольше чем на пять дней.

Они поднялись к дому, пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам.

Стоя на балконе перед величием лунной ночи, Николай Николаевич думал обо всех этих условностях. И о том, как они меняются из века в век. И меняются ли они? Конечно, в прошлые времена мужчина и женщина, познакомившись вот так где-нибудь в Баден-Бадене, многие дни встречались, совершали прогулки в горы, музицировали, пели романсы, осматривали старинные замки и только потом уж осмеливались проявить свои чувства… Езда верхом, пикники, взгляды, улыбки, легкие, как бы невольные прикосновения.

Условности, условности… Вот ночь. И одинокая женщина. И он, одинокий Николай Николаевич. Кажется, они симпатичны друг другу. Ну и зачем бы им расходиться по разным комнатам? — гуляли бы вместе, говорили, не хотелось ведь расходиться, так зачем же? Или надо было настоять, удержать? Но есть высказанная кем-то когда-то формула: «Мужчина ведет себя с женщиной так, как она этого хочет».

Засыпал Николай Николаевич в эту ночь не так, как вчера, не так, как в предыдущие ночи. Забрезжило. Засветлело впереди, потеплело, круг одиночества разорвался.

Возможно, Яна будет удерживать его на некотором расстоянии, и пусть. В этом ли дело? Будем вместе купаться, поедем в Варну, Алабену, в Созополь, пойдем в ресторанчик «Морской дракон» (там бывают раки и скумбрия на скаре), в ночной бар на «Золотые пески», в «Трифон зарезан»…

«Ведь мы играем не из денег, а чтобы вечность провести». В изданных черновых набросках Пушкина попалась однажды эта великолепная фраза. Там Фауст, Мефистофель и Смерть играют в картишки. Фауст заметил, что Смерть передернула, и попенял ей. Смерть обиделась и сказала: «Вот еще. Ведь мы играем не из денег, а чтобы вечность провести».

Когда рядом женщина, которая нравится, вся жизнь приобретает другое освещение и звучание. А остальное? Посмотрим. Будем ухаживать за ней, как ухаживали когда-то в старые, добрые времена. «Ведь мы играем не из денег…» Еще и на другой день Николай Николаевич не мог отделаться от этой привязавшейся фразы.

Выйдя на морской берег, как обычно в семь утра, Николай Николаевич надеялся, что его новая знакомая, ну пусть хоть не в семь часов, а около восьми, но придет к морю тоже. Но, как и в предыдущие утра, одиноким было раннее купанье. Только две пожилые болгарки ходили вдоль пляжа, одетые в черные тяжелые одежды, да еще один болгарин лет семидесяти бегал модной трусцой.

Николай Николаевич поймал себя на том, что постоянно взглядывает на лестницу, ведущую от их дома, и ждет. Он ходил по теплой мокрой полоске песка, а голову так и тянуло повернуться в сторону пляжных ворот, ската горы и лестницы.

Никого не дождавшись (и поняв, что не дождется), он искупался на двадцать минут раньше обычного и заторопился домой. В столовой, во время завтрака, он, конечно, ее увидит.

Бодро поздоровался он со своими верными соседями по столу, выслушав их ежедневные удивленные возгласы о его раннем купанье, а глаза его между тем шарили по залу. Яны там не было. «Но не приснилась же она мне вчера», — думал Николай Николаевич.

Как давеча на пляже он ходил и все время взглядывал на лестницу, так теперь голова его сама поворачивалась к столовским дверям при каждом входящем человеке: движение двери — поворот головы. Словно невидимка-ниточка связывала его голову с дверью. Но вот его завтрак кончился. Соседи тоже позавтракали и ушли, сидеть дольше было бы просто смешно. Да и распорядок дня звал к столу.

В утренние часы сквозь широкие стекла балконных дверей мягко, легко наполнялись комнаты золотистым теплом и светом. И было хорошо, что комнат две и что обе они просторные, с удобными креслами и диваном, с удобным рабочим столом. Николай Николаевич всегда утверждал, что человек должен жить в просторном помещении. Как в маленьком, тесном, перенаселенном прудишке карасики растут только до определенного размера, а потом так и остаются маленькими старенькими карликами, так и человеческой душе, человеческой мысли, человеческой психике для нормального самочувствия противопоказаны скученность, теснота, нависающий потолок, стена, в которую постоянно упирался бы взгляд. Здесь же, как только взглянешь в окно, ни тебе стены, ни других препятствий, но летит взгляд поверх сада, поверх деревьев, поверх морской синевы — к далекому горизонту, к белому облачку, проплывающему над морем, хорошо!

Но в это утро никак не работалось Николаю Николаевичу. Он то и дело выходил на балкон и смотрел на лестницу, на редких, уходящих по ней вниз, к морю, болгар (они уходили кто прямо в купальнике, кто в махровом халате, кто в шортах), потом опять садился за стол, однако тотчас его подмывало опять встать и опять идти на балкон.

«Но чего же проще? — подумал вдруг Николай Николаевич. — Надо и мне пойти на пляж. Я не люблю жаркого солнца, это правда, но там есть тенты, полежу в холодочке. Но я увижу ее».

Возможность увидеть ее сейчас же, через три минуты, показалась Николаю Николаевичу настолько чудесной, что он немедленно, торопливо переоделся в шорты, схватил полотенце и побежал вниз.

Действительно, и Яна и ее опекательница Богомила оказались на пляже. Богомила сидела в тени «гриба», а ее гостья лежала на спине, подставив всю себя солнцу. В тот момент, когда Николай Николаевич входил на пляж, Яна как раз приподняла голову от песка, увидела его и приветливо помахала рукой. Он расположился под «грибом» рядом с Богомилой, Яна лежала рядом, вытянувшись и вытянув руки вдоль тела, а голову положив затылком на бугорок из песка. Теперь Николай Николаевич мог разглядеть ее не просто при дневном свете, но при ярком солнце. Правда, не было при этом «фаса», а был косвенный и скользящий ракурс, но Яна иногда приподнимала голову, взглядывала сама на Николая Николаевича, тогда появлялся и фас.

Это была высокая (а про лежащую лучше бы сказать — длинная), тонкая, но стройная женщина, со смугловатой кожей, с зелеными глазами, с небольшим ртом, с темными волосами, подстриженными короткой стрижкой, и с очень маленькой грудью. Николаю Николаевичу показалось сначала, что там, под полоской бикини, вообще ничего нет, но при каком-то повороте Яны, когда она перелегла на живот и приподнялась на локтях, это бикини сместилось, провисло, и покачался на одно ослепляющее мгновение нежнейший (еще и потому, что белее остального тела) заостренный холмик, заканчивающийся аккуратным, но уж нормальной величины соском.