Мои женщины - Иван Антонович Ефремов
Я не был вольным человеком — была война, и я, как все, не мог никуда поехать без специального разрешения и без командировки. Не имел я и отпуска — иначе давно бы уже сделал попытку разыскать Мириам во Фрунзе.
И вот однажды (было уже лето 1944 года) меня позвали к телефону. С равнодушием человека, ничего более не ожидающего от жизни, я назвал себя в трубку... и вдруг точно удар молнии разорвал окружавшую меня серую пелену. Я услышал бесконечно милый, прежний, глуховатый от волнения голос Мириам!
Через час я вне себя стоял у памятника Пушкину и смотрел, как в белом платье ко мне подходила прежняя Мириам. Нет, не совсем прежняя — сильный загар покрывал не только лицо, ноги и руки, но и открытые плечи девушки. Серые глаза казались ещё более глубокими и прозрачными, а походка оставалась такой же скользяще-танцующей, как и на пыльных улицах Фрунзе.
Ещё полчаса, и мы оказались в маленькой комнатке старинного дома, среди множества каких-то ходов и переходов, обилия крохотных квартир и таинственных мансард, каких было немало в Москве того времени, да, наверное, есть и сейчас. Комнатка была в распоряжении Мириам на две недели! И девушка собиралась пробыть в Москве столько же!
И вот наконец, дрожа как в лихорадке, с прерывающимся дыханием, я снял с Мириам последние из её немногочисленных одёжек и замер в изумлении. Ни одного белого пятнышка не было на теле девушки — сильный и ровный загар покрывал её всю до самых скрытых складочек. Чёрный треугольник волос был низким по сравнению с высоким расположением йони, и его верхний край срезался прямой горизонтальной линией, выше которой ни один волосок не поднимался на загорелом животе.
Девушка, тоже вся дрожа, стояла с полузакрытыми глазами, тревожно сжав руки перед грудью. Я наконец заметил её волнение, почти испуг и спросил её, чего она боится.
— Не знаю, милый, только я так давно ждала встречи с тобой, и прежде... было так сильно всегда... мне кажется... когда ты возьмёшь меня, глубоко и сильно, то... я... могу умереть... или потерять сознание...
Я понял. Нежно и ласково я взял Мириам на руки, положил на постель, опустился на колени перед ложем. Краснокоричневатый загар не испортил её гладкую кожу, и она вся блестела так, как блестит кофейное зерно, только, конечно, с более светлым оттенком. Я стал покрывать девушку поцелуями, и постепенно, когда она всё больше погружалась в страстный экстаз, мы стали любовниками. И забыв про все страхи, она отдалась мне с прежней яростной силой, и я мучил её по-прежнему долго, как в те незабвенные дни в бедной хижинке на кукурузных полях.
Ничего не изменилось, разве только ещё большая нежность, ещё большая жадность к каждой драгоценной минуте вместе, потому что мы познали всё горе и тяжесть разлуки.
— Где ты так загорела, Мириам, ты, такая удивительно белая? — спросил я, лёжа рядом и перебирая в пальцах пряди её расплётшихся длинных кос.
— Я не должна была говорить... но я скажу тебе! После тебя я не могла больше быть ничьей, стала слишком строптивой для... для своего положения... И меня решили привести к покорности... я была нагая в уединённом саду, под беспощадным солнцем... чтобы оно испортило цвет моей кожи... целых две недели я не могла никуда спрятаться от солнца и от бдительных глаз женщин, стороживших меня. Но я знала, что ты будешь любить меня и такую, и я приехала к тебе!
— Но кто же сейчас, в наше время, может делать такие вещи? Кто имеет власть над тобой, как в древности царь? Что это такое?
— Ты не знаешь многого из нашей жизни, — тихо сказала девушка, — но кто бы то ни был, никто не властен над моей любовью — она только твоя. Ты завоевал меня всю, без остатка, я теперь твоя совершенно в любви ... да, в любви...
— А в жизни, Мириам?
— В жизни — нет! Я не могу быть твоей... о, о, не могу, не спрашивай, ничего хорошего я не скажу тебе, ничего, что находилось бы наравне с небывалым чувством, которое переполняет меня. Мы теперь оба — как боги гор — ничто в мире не властно над нашим счастьем, кроме разлуки, но ведь разлука неизбежна в жизни, в смерти, в старости, в умирании любви... во всём, что дыханием мрака веет на пылающий огонь любви. А сейчас ничто не затемняет нашей встречи, и судьба нам даёт испытать необыкновенное счастье, но долго быть вместе нам не дано. Наверное, так и должно быть, чтобы такая большая страсть была короткой — иначе слабое человеческое сердце не выдержит её... или душа не выдержит — быть на такой высоте.
Здесь девушка не боялась ничего, что загадочно, но определённо заставляло остерегаться её там, во Фрунзе. Затворники любви могли выйти на свет, к миру, к свободным прогулкам, к долгим беседам где-нибудь в опустелом парке — тогда ещё Москва была пустовата.
Я опасался, что Мириам живёт бог весть на что, без денег, но боялся возмущения или обиды и не предлагал ей, хотя у меня было много — тогда уже начались мои литературные успехи. Редкая обособленность девушки заставляла меня быть осторожным, и всё же я — решился.
К моему великому изумлению, девушка спокойно взяла, сказав, что знала, что я обязательно предложу ей.
— И очень кстати, — добавила она, — завтра мне бы уже нечего было есть.
Дни шли, и меч неизбежной разлуки висел над нами. Я знал, что Мириам не согласится быть со мной — что-то во всём её поведении, в прямом и прозрачном взоре, в тихих спокойных ответах говорило мне убедительней самых горячих споров, что она быть со мной не хочет или не может. И от этого каждый миг, проведённый вместе, приобретал особенную ценность.
Каждое движение мышц под красновато-коричневатой, словно полированной кожей, каждая складочка при каждом новом изгибе, морщинка или прядка волос вызывали новую вспышку нежности, ласки, и чувство постоянного обогащения и ответной благодарности — не проходило, а усиливалось. Всё казалось невыносимо прекрасным и неповторимым, потому
