Суфизм сегодня - Омар Али-Шах
Хотя наше отношение к Аге часто варьировалось от инфантильной зависимости до грубой фамильярности, он принимал все это c добротой, скрывая нетерпение, которое, возможно, испытывал. Но, честно говоря, так вели себя не все. Вышеупомянутая Белла поняла уровень бытия Мастера, но в группе она считалась чем-то вроде «сумасшедшей», и поэтому ее взгляды нас не убедили. Ее детство прошло в лагере под Освенцимом, и она умерла молодой от рака костей.
В 1965 году мы совершили путешествие в Турцию, в Конью; и Шах, и Ага были с нами. Я на тот момент, когда не дублировал фильмы и не выступал в театре, работал продавцом в магазине.
Первая парижская теккия была организована над магазином в проезде Сен-Андре (сейчас это чайная комната). После ее торжественного открытия Ага вместе с молодой женой вернулся в Англию. Во время похода по Гранаде в 1967 году на загородном кемпинге английский энтузиаст повсюду разыскивал учителя-суфия, который, как ему сообщили, находился со своими учениками в Гранаде. Владелец земли ответил, что здесь нет никого похожего, только семьи с детьми. Когда Ага гулял с ребенком и ставил тент, чтобы защитить девочку от солнца во время отдыха, нам и в голову не приходило помочь ему – между тем, я помню, как он влез на дерево, чтобы привязать растяжку моей палатки, и чинил мою старую машину; казалось нормальным, что он обслуживает меня. Англичанин нашел нас только накануне отъезда.
Невозможно преувеличить эйфорию, которую мы тогда испытывали. Мы были как дети в кондитерской: у нас был двуликий Мастер в виде Аги и Шаха, оба – выдающиеся люди; английская и французская группа были объединены, вскоре в группе появились и два застенчивых испанца; Южная Америка и США еще не присоединились к каравану, и мы искренне считали, что работа завершена и остается лишь пожинать ее плоды, которые сами упадут нам в руки.
В 1967 году Касселл выпустил новый перевод «Рубайат» Омара Хайяма, осуществленный Робертом Грейвзом и Омаром Али-Шахом. На тот момент Роберт Грейвз был самым знаменитым из живущих англоязычных поэтов, и объединение с ним дало Аге, вероятно, самую широкую в его жизни популярность и известность в прессе. На самом деле, перевод почти полностью выполнил Ага, вклад Грейвза заключался, скорее всего, в десятке небольших дополнений, внесенных в текст. Во время скандала, вызванного этим «осквернением» священного текста, Грейвз косвенно признал роль Аги, заявив, что предложение стать соавтором перевода было «высочайшим поэтическим комплиментом, который я когда-либо получал».
Сейчас влияние суфиев на всю арабскую и персидскую классическую литературу и поэзию является общепризнанным фактом, и поэтому трудно представить себе эффект разорвавшейся бомбы и гнев, вызванные этим переводом в то время. Версия Фитцджеральда считалась канонической, хотя полностью противоречила оригинальному тексту Омара Хайяма. На ней выросло несколько поколений английских детей, и никого не интересовало то, что Фитцджеральд превратил мистическую поэзию в антирелигиозную пропаганду. Какое всем было дело до двух странных людей, которые утверждали, что на поэтическом языке Хайяма «вино» означает состояние особого «опьянения», в которое человек входит, когда начинает познавать Бога? И что с того, что Фитцджеральд был противником религии, какое это имеет значение?
Начавшиеся споры в печати заботливо подпитывались письмами от друзей (которые позиционировали себя и «за», и «против»), ответами на ответы, спровоцированные прежними ответами; в газетных колонках читательской корреспонденции все это наслаивалось одно на другое. Имена Аги и Шаха были вываляны в грязи: кто эти афганцы, неизвестно откуда взявшиеся, не имеющие за плечами стажа преподавания в каком-либо институте или университете?
Ситуация обострялась еще и тем, что книги Шаха как раз начали становиться бестселлерами, и Том Махлер из издательского дома «Джонатан Кейп» хотел сделать из него преемника Махариши. Английские востоковеды, заведовавшие различными институтами и системой образования в целом, монополизировали в литературе эту тему, но их книги продавались всего лишь сотнями, поэтому они неодобрительно отнеслись к появлению на своей территории какого-то выскочки. Подлинность рукописи, использованной для перевода, вызывала бесконечные споры; от Аги потребовали предъявить персидский оригинал; в данных обстоятельствах, он отказался идти на поводу у подобных людей и так и не предъявил использованный источник.
На пасхальной встрече 1968 года Ага попросил встать и пересчитаться тех, кто желает участвовать в суфийской работе, которую с этих пор будут называть не «Работой», как у гурджиевцев, а «Традицией». Это вызвало первый из целого ряда последовательных шоков.
Он никогда раньше не требовал от нас подобной демонстрации; мы все были достойными и послушными (а некоторые даже высокоинтеллектуальными) людьми. Потом он сказал, что собирается перестать заботиться о нас. Я не поверил ему ни на мгновение – сама эта идея была чем-то невообразимым. Может быть, он обращался только к некоторым из присутствующих; этот случай навсегда остался для меня загадкой. Я не могу объяснить произошедшего, а значит, не буду и пытаться.
Возможно, события того периода были своего рода лакмусовой бумагой, то есть способом, которым братья оценивали, как Традиция суфиев приживется на Западе. В любом случае, с этого момента братья пошли разными путями, или «согласились не соглашаться», как сказал нам Ага.
Сам Ага писал: «Что касается соглашения о нашем несогласии с И. Шахом, – это был простой, но фундаментальный вопрос: он – теоретик, занятый представлением Традиции в том виде, в котором она «приемлема» для академиков, профессиональных философов и интеллектуалов».
В этом письме Ага также заявляет: «Я не теоретик. Я знаю, чему я обучен учить, что должен передавать и нести людям, и я делаю это наиболее эффективным способом. Я не ищу «одобрения» западных мыслителей. Мне не нужны почетные звания и аплодисменты ученых. Я отвечаю, прежде всего, перед теми людьми, которые доверились мне, и если мне придется прибегнуть к каким-то странным или даже шокирующим действиям, чтобы передать им знания или энергию, я сделаю это, понимая, что многие будут обескуражены» (письмо от 4.10.1986).
Первая встреча с нашими новыми друзьями из Южной Америки состоялась во время групповой поездки в Ассизи летом 1969 года. Мы сочли, что они очень приятные люди, однако их способ самовыражения отличался чрезмерным энтузиазмом. Бернард Л. зашел так далеко, что предложил «вызволить» некоторые реликвии из соседней церкви. Его вежливо поблагодарили и в сентябре отослали прочь.
Рождение двух сыновей не позволило нам с Катериной участвовать в поездках в 1970-73 годах. В то время Ага усиленно занимался созданием групп в Южной Америке, началась работа в Мексике, от имени Аги была создана группа в Италии, серьезная
