Неожиданное доказательство - Анатолий Алексеевич Безуглов

* * *　

Холодный осенний вечер. В домах Портовой улицы зажигаются огни. Оранжевые, голубые, зеленые абажуры, словно огромные елочные украшения, вспыхивают в окнах четвертой секции дома номер двадцать три. Там, за этими окнами живут разные люди. У каждого из них свои заботы, своя жизнь. В эту жизнь трудно проникнуть постороннему человеку.　

Елена Марковна Фриткина оказалась маленькой крашеной блондинкой с огромными красными бусами на стареющей шее и такими же серьгами в ушах. Она встретила Каронина и понятых спокойно.　

— Прошу вас располагаться как дома, — с подчеркнутой любезностью сказала Елена Марковна. — Только вы поздновато пожаловали. Сейчас октябрь, а последний аборт я сделала в феврале. Сами понимаете, амнистия все списала. Стало возможным начать новую жизнь. И я ее начала.　

Сквозь приоткрытую дверь спальни Каронин увидел зеркальный шкаф и на нем горку разных чемоданов. «Если что-нибудь и сохранилось с тех пор, так это только вещи. Их и нужно искать», — решил он и приступил к обыску.　

При осмотре вещей Каронин обратил внимание на то, что многие платья переделаны с большего размера на меньший. Это было заметно по старым швам и чрезмерно большим запасам. Он спросил Фриткину о причине переделок. Видимо, не ожидая такого вопроса, Елена Марковна растерялась и стала рассказывать, как ей случилось однажды очень дешево купить на рынке несколько платьев, которые, хотя не подходили по размеру, но очень ей понравились, и она решила их переделать.　

В чемоданах оказалось несколько импортных отрезов и много других вещей. Фриткина заявила, что все эти вещи куплены ею во время войны лично для себя.　

На внутренней стороне крышки самого большого черного чемодана Каронин увидел надпись на немецком языке: «На добрую память дорогой русской девушке Леночке Смирновой от фрау Мюллер. 15 августа 1947 года, город Зильдорф». Каронин отложил чемодан в сторону. Спустя некоторое время, он спросил Фриткину:　

— В 1947 году к вам заезжала Елена Смирнова?　

На мгновение в глазах женщины сверкнула искра страха, но она тут же овладела собой и почти спокойно сказала:　

— Да, заезжала. Это моя двоюродная сестра. Я подавала заявление в домоуправление о том, что она поживет у меня дня три. Она ехала из Германии и оставила мне эти чемоданы и еще кое-какие вещи.　

— А куда она от вас уехала? Где она сейчас живет?　

— Она уехала к себе домой… в Читу, — ответила Фриткина. — А потом вышла замуж и уехала с мужем куда-то на север. Мы перестали с ней переписываться.　

Уже заканчивая обыск, Каронин обратил внимание на красивую серебряную шкатулку. На крышке шкатулки была выгравирована надпись: «Елочке от лейтенанта Петрова А. А. 1944 год».　

— А эта вещь кому принадлежит?　

— Вы спрашиваете так, будто это не моя квартира, — капризно протянула Елена Марковна. — У меня ведь тоже были поклонники. И представьте себе, кое-что дарили.　

— Эту шкатулку мне придется пока изъять.　

— Это ваше дело, гражданин следователь.　

* * *　

Каронину удалось установить, что Елена Смирнова, знакомая с некоей фрау Мюллер из города Зильдорфа, была военнослужащей. К объяснениям, которые прислала Мюллер, были приложены две фотокарточки старшины медицинской службы Елены Федоровны Смирновой, демобилизованной из армии 14 августа 1947 г. и выехавшей к месту постоянного жительства в Мурманск, улица Кирова, дом двадцать пять.　

Каронин взглянул на фотографию Смирновой и вздрогнул. Вытащив из сейфа снимок лица, восстановленного по черепу профессором Герасимовым, и положив его рядом с фотографией Смирновой, он удивился их поразительному сходству. Тот же узкий монгольский разрез глаз, тот же овал лица и припухлость губ. Единственное, что не совпало — это прическа. На снимке Герасимова она была гладкой, а у Смирновой красовалась копна пышных вьющихся волос.　

Каронин немедленно созвонился с прокуратурой Мурманска и попросил обеспечить срочный приезд кого-нибудь из родных Смирновой.　

И вот через три дня в кабинете Каронина уже сидел здоровенный мужчина с рыжей бородой — с виду типичный северный помор, отрекомендовавшийся Федором Смирновым, отцом Елены Смирновой.　

* * *　

— Вам кто-нибудь из этих мужчин знаком? — спросил Каронин Елену Марковну, указывая на четырех крупных бородатых мужчин, смиренно восседавших на скамье у окна следственного кабинета.　

Бросив на них беглый взгляд, Фриткина недоумевающе пожала плечами.

— Первый раз в жизни вижу их.　

— Жаль, — вздохнул Каронин. — А ведь один из них ваш дядя, отец вашей двоюродной сестры Елены Смирновой. Познакомьтесь, Федор Степанович, со своей племянницей, — предложил Каронин оторопевшему Смирнову.　

— Да что вы, гражданин следователь, — запротестовал тот. — Никогда у нас и в роду таких не бывало. Ошибка тут какая-то вышла…　

Фриткина взглянула на Смирнова широко раскрытыми, полными ужаса глазами и попятилась к стене, словно перед ней стояло привидение.　

— Не пугайтесь, Елена Марковна, — произнес Каронин. — Подойдите к моему столу. Вам знакомо это письмо? Графическая экспертиза установила, что этот почерк принадлежит вам. Вот, познакомьтесь с заключением. Вы писали родителям Смирновой о том, что их дочь осуждена на семь лет за спекуляцию?　

— Да, писала. Она действительно была осуждена, — с надеждой вздохнула Фриткина.　

Каронин положил на стол фотографии Елены Смирновой, полученные от фрау Мюллер.　

— Вы узнаете свою двоюродную сестру?　

— Узнаю. Но только я неправду сказала, что она моя сестра. Она была моей хорошей подругой… Она была для меня ближе, чем сестра. Поэтому я так и написала в домоуправление…　

Каронин раскрыл дело и показал Фриткиной акт, присланный профессором Герасимовым, о восстановлении лица по черепу, найденному на чердаке дома номер двадцать один по Портовой улице.　

— А теперь познакомьтесь вот с этим документом и взгляните на фотографию.　

В кабинете наступила напряженная тишина. Стенные часы отбивали четкий, тревожный такт. Вдруг папка с делом выскользнула у нее из рук, и Елена Марковна лишилась чувств.　

Каронин бросился к телефону, чтобы вызвать врача. Фриткина стала хрипло дышать, а потом громко всхлипывать. Открыв глаза, она заплакала, судорожно вздрагивая.　

Пришел врач. Он пытался успокоить ее, предлагал выпить какое-то лекарство, но она оттолкнула его руку и зарыдала еще громче.　

Допрос пришлось отложить.

* * *　

Часа через три Фриткина сама попросила Каронина допросить ее.　

— Я хочу рассказать вам всю правду, — устало заговорила она, входя в кабинет. — Только прошу вас записать в протокол, что я сама решила чистосердечно признаться.　

— Хорошо. Все будет записано. Я вас слушаю.　

Елена Марковна вытерла влажные глаза маленьким голубым платочком и начала свою исповедь:　

— С Леной Смирновой я познакомилась еще во время войны. Ее часть долго стояла в нашем городе. Потом Смирнова уехала на фронт, и больше я о ней ничего