Крест - Кен Бруен

и мне пришлось остановить её на середине трека. Позвонил Ридж. Она ответила своим обычным враждебным тоном.

— Что? — буркнула она.

— Ты знала Гарда по имени Эоин Хитон?

Пауза, когда она оценивала, почему я могу спрашивать.

— Да, знала. Почему?

В её голосе была капля агрессии.

— Его вышвырнули, да?

Вздох, а затем:

— Да, он страдал твоей болезнью.

Мне не нужно было спрашивать, какой именно, поэтому я попытался:

— Он был хорошим Гарда?

Она выдержала паузу, затем сказала:

— Его вышвырнули. Насколько хорошим он мог быть?

Мне хотелось крикнуть ей, велеть спуститься с грёбаного высокого коня, но вместо этого я спросил — и мне пришлось напрячься, без сомнения, мне было буквально трудно слышать:

— Что он сделал, кроме пьянства? Каковы были основания для увольнения, или ты связана клятвой?

— Он взял взятку, чтобы отпустить человека за вождение в нетрезвом виде.

Мне нечего было сказать, поэтому она добавила:

— Ты, наверное, одобряешь это и думаешь, что с ним обошлись сурово.

Хватит, подумал я, поэтому выпалил:

— Откуда тебе знать, что я думаю?

Затем глубоко вздохнул и спросил:

— Ты знала, что у Джона был брат? Я был в семье, встречался с родителями и сестрой. Я действительно думаю — и это сильное чувство, нутром чую — тебе следует выяснить насчёт этого брата. Ты можешь это сделать? Всё, всё о нём, что сможешь достать.

Она молчала мгновение, затем спросила:

— Ты действительно думаешь, что это так важно?

— Абсолютно.

Я, по крайней мере, завладел её вниманием, и как раз перед тем, как она повесила трубку, она сказала:

— Ладно, что мне терять?

После того как я положил трубку, я действительно чувствовал себя довольным собой и понял, что в этот раз я веду эту чёртову игру вперёд.

10

«Я думаю, ты забыл меня».

Заложник Кен Бигли в послании Тони Блэру за двадцать четыре часа до того, как ему отрубили голову.

Меня уже некоторое время беспокоила одна проблема, которую я пытался игнорировать, надеясь, что если не замечать её, она просто исчезнет.

Ага.

Мой слух.

С телевизором мне приходилось включать звук на полную мощность, и музыку тоже на максимум. А когда люди говорили со мной, мне нужно было наклоняться поближе, чтобы разобрать слова. Переваливаешь за пятьдесят — что-то начинает разваливаться. Факт, блядь, жизни. Мои глаза пока были в порядке, но та жизнь, которую я вёл, была чудом, что я ещё нахожусь над землёй. Много дней я жалел, что это не так.

Поэтому я взял телефонный справочник, нашёл специалиста по ушам и записался на приём, напрягаясь, чтобы расслышать, что говорит секретарша. Господи, если я потеряю слух… У меня уже была хромота… сколько лет мне это?

Я не стал делиться с Ридж — она всё равно говорила, что я никогда не слушаю. Я признался самому себе — вещь, которую ненавидел делать, — что я испуган. Я был один. Ирландский холостяк во всей своей жалкой славе, обшарпанный и озлобленный, разрушенный и рассыпающийся.

С планом.

Господи Иисусе, план. Всё моё физическое существо разваливалось, а у меня был план. Разве это не бесценно? Я уже одной ногой в могиле, а вместо того чтобы присматривать дом престарелых, планирую побег в Америку. Такое можно придумать?

Можно сказать, я даю отпор, проявляю стойкость перед лицом жестоких невзгод, отказываюсь сдаваться, веду праведную борьбу. И любой, кто меня знал, смаковал бы эту прекрасную линию рассуждений, а затем изрёк: «Херня».

Утро, окутанное отчаянием. По-ирландски мы стонем: Och ocon… Горе мне, да с колокольчиками. Я был в глубокой депрессии уже почти две недели. Не пил, конечно, не то чтобы я не хотел или не считал это хорошей идеей, просто у меня не осталось сил на очередной раунд так называемого восстановления.

В перерывах смотрел телик. Новости были черны своей тьмой.

Кену Бигли отрубили голову. Нет слов, чтобы описать это чувство, — словно видишь, как бьют башни-близнецы. То же неверие, та же тошнотворная жуть. Я погрузился в ещё более глубокий колодец чёрного пса и видел сны о собаках — да, о ньюкаслских. Они выли и кусали меня за лодыжки, лая, чтобы я что-то сделал. Телефон звонил не переставая. Я выдернул шнур из розетки, и, клянусь, он всё равно звонил.

Время от времени люди колотили в мою дверь, и я бормотал:

— Отвалите, я уже сдал в офисе.

В таких бреднях ты всегда слышишь фантомный оркестр, как описывал Малкольм Лоури. Мой играл одну мелодию, снова и снова… «Run» от Snow Patrol. Я молился, чтобы если я умру — а это казалось весьма вероятным, — кто-нибудь сыграл это на моих похоронах.

Что за грёбаная песня.

Что за грёбаная жизнь.

Но если никого не осталось, кто придёт на мои похороны, кому меня оплакивать? Жалость к себе, конечно, — напарница белой горячки — и я был в ней по горло. Страна тоже чувствовала себя довольно паршиво. Мы радовались нашей первой золотой олимпийской медали за более чем тридцать лет, и, конечно, устроили из этого огромное событие. Кто бы не устроил? А затем — этого не придумать — лошадь провалила допинг-тест. Грёбаная лошадь!

В стране, где безумие уважали, а сумасшествие было нормой, это был перебор.

Когда я наконец набрался сил выйти, дрожа и параноидально оглядываясь, я встретил женщину, которая сказала:

— Ты знаешь, сегодня благословение собак?

Я уставился на неё и выдохнул:

— Что?

Она, казалось, думала, что я должен знать, и терпеливо объяснила:

— В монастыре Бедных Кларисс проходит особая церемония благословения собак.

Есть сотни ответов на это, все с сарказмом и очень слабыми каламбурами, но всё, что я сказал:

— О.

Я задался вопросом, не стали ли собаки Ньюкасла теперь в большей безопасности. Но сомневался.

Я пошёл в Garavan's, и прежде чем бармен успел налить моё обычное, я сказал:

— Чёрный кофе и газированную воду. Ирландскую галуэйскую воду, если она у тебя есть.

Мой отец перевернулся бы в гробу, узнав, что настал день, когда мы платим за воду на острове, окружённом этой долбаной водой, и которую поливает дождём большую часть дней в году.

Если у бармена и были какие-то комментарии по поводу моего долгого отсутствия, он оставил их при себе.

Был день моего приёма к ушному специалисту, и я оделся для плохих новостей.

Как это делается?

Одеваешься просто, одеваешься в чёрное.

Я надел свой похоронный костюм, купленный в благотворительном магазине. Он блестел от частой носки.

Кресент в Голуэе — это наш ответ Харли-стрит. Перевод на наш: деньги — много. Старые дома под охраной, покрытые плющом и разрухой, с табличками на фасаде. Никаких титулов вроде «Доктор», всё «Мистер», обозначающий консультанта и главным образом обозначающий, что это будет дорого. Как говорили в городе: «Этот Мистер тебе дорого, блядь, обойдётся».

Эти старые