Крест (ЛП) - Бруен Кен

Annotation

Шестая книга серии о Джеке Тейлоре. Роман Кена Бруэна.

Крест

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Крест

1

«Крест — это мука только если ты осознаёшь его». Ирландская поговорка

Им потребовалось время, чтобы распять парня. Не то чтобы он доставлял хлопоты; напротив, почти не сопротивлялся. Нет, проблема была в другом — гвозди никак не входили в ладони, всё время натыкались на кость.

А парень тем временем бормотал что-то.

Младший сказал:

— Скулит, мамочку зовёт.

Девушка наклонилась и произнесла удивлённо:

— Он молится.

А чего она ожидала — песню?

Отец поднял молоток:

— Скоро рассвет.

И правда, первые лучи зари резанули по склону холма, разбрызгав свет по фигуре на кресте — это походило почти на заботу.

* * *

— Почему ты, блядь, ещё не сдох?

Как на это ответить? Хотелось сказать: «Я очень старался, правда, я хотел умереть. Выжить я не планировал, честно».

Мэлахи — мой старый заклятый враг, мое личное проклятие. И, как это принято у благородных ирландских врагов, когда-то я спас его задницу.

Он был заядлым курильщиком, каких я в жизни не встречал, а уж я повидал их немало. Сейчас он прикурил новую сигарету от старой и прорычал:

— Подстрелили не того ублюдка.

Прекрасный лексикон для священника, правда? Но Мэлахи никогда не придерживался церковных правил, о которых я слышал. Он имел в виду Коди — молодого парня, которого я считал приёмным сыном и который принял пули, предназначенные мне. До сих пор он лежал в коме, и его шансы выжить варьировались от очень низких до откровенно ничтожных.

Перестрелка не улучшила мою хромоту — результат избиения хёрлинг-клюшкой. Я, прихрамывая, брёл вдоль канала, видел уток, но не радовался им, как раньше. Природа больше не имела значения. Услышал, как меня окликнули, — и вот он, отец Мэлахи, бич моего существования. Когда я ввязался, чтобы помочь ему, был он благодарен? Как же. Он человек с самой непреодолимой склонностью к зависимостям, какого я только встречал — будь то никотин, пирожные, чай или просто агрессия, а уж в натурах зависимых я толк знаю. Я всегда хотел сказать «мой конёк» — даёт намёк на образованность, но не слишком выпендрёжно. По правде, мой конёк был — бухло. Он выглядел хмурым, неопрятным и по-священнически — то есть себе на уме.

Он приветствовал меня той фразой насчёт того, что я не сдох, и казался откровенно злым. Одет в черный сутажный костюм который лоснился от долгой носки, брюки обвисли, а на ботинках отпечатались десять лет тяжелой службы. Перхоть покрывала его плечи, словно первый снег.

Я сказал:

— Тоже рад тебя видеть.

Его голос отвердел, как гранит, и я уставился на него. Он швырнул бычок в воду, распугав уток.

Добавил:

— Всё ещё заботишься об экологии?

Он скривил губу в отвращении, рявкнул:

— Это сарказм? Ты не смей со мной так, парень.

Лето почти кончилось. Уже чувствовалось приближение зимней галуэйской стужи; скоро сумерки станут сгущаться раньше, и, если бы я только знал, тьма совсем иного оттенка спускалась по течению. Но я слышал лишь доносившиеся из колледжа звуки — до него от того места, где мы стояли, было рукой подать. Голуэй — один из тех городов, где звук несётся по ветру, словно слабый шёпот молитв, которые ты никогда не произносил, — приглушённый, но присутствующий.

Я снова переключился на Мэлахи. Мы вернулись к нашей старой вражде, всё как обычно.

Прежде чем я успел ответить, он сказал:

— Я соборовал парня, ты знал? Покрыл маслами. Думали, он покойник.

Наверное, следовало быть благодарным, но я выдал:

— А это разве не твоя работа — прислуживать больным, утешать умирающих и всё такое?

Он окинул меня оценивающим взглядом, будто я как-то обманул его, и сказал:

— Выглядишь как сама смерть.

Я повернулся уходить, бросил:

— Вот спасибо.

Он, шаря в поисках новой сигареты, спросил:

— Нашли стрелка?

Хороший вопрос. Ни Иумайре — по-английски Ридж, сотрудница Гарды, или Бан-Гарда, как у нас называют женщин-полицейских, — сказала мне, что одного подозреваемого, сталкера, на которого я надавил, исключили. В день перестрелки он был в Дублине. Оставалась женщина, Кейт Клэр, сестра предполагаемого убийцы священника. Я не упоминал её при Ридж. Всё сложно: я чувствовал себя ответственным за смерть её брата, и если она стреляла в меня, то я не был уверен, что хочу с ней делать. Возможно, она убила и других. Я решил, что разберусь с ней, когда наберусь сил.

Я ответил Мэлахи:

— Нет, главного подозреваемого исключили.

Его это не устроило:

— Значит, тот, кто подстрелил твоего друга, всё ещё на свободе?

Я не хотел это обсуждать, особенно с ним, и сказал:

— От тебя ничего не ускользает.

Тут он резко сменил тему:

— Ты вообще навещаешь могилу матери?

В ирландском лексиконе множество преступлений, странных поступков, которые в Британии даже внимания не привлекли бы, но здесь были почти непростительными.

Возглавляли этот список:

Молчание или скрытность. Нужно уметь чесать языком, желательно без умолку, причем связность речи вовсе не обязательна.

Зажать раунд выпивки. Тебе кажется, никто не обратит внимания, но замечают еще как. Зазнайство — то, что у нас называют notions, претензии на статус выше твоего шестка.

Запущенная могила родственника.

Есть и другие — например, изысканный акцент, нелюбовь к хёрлингу, просмотр BBC, — но это второй дивизион. Оттуда есть путь назад, а из первого дивизиона — ты конченый.

Я попытался:

— Верь или нет, но когда навещаешь подстреленного парня, продырявленного пулями, сложновато, знаешь ли, выскочить на кладбище.

Он отмёл это:

— Позор и срам.

Текущим национальным позором было то, что крупные больницы признались в продаже частей тел умерших детей без разрешения родителей. Даже налоговые махинации политиков страны меркли по сравнению с этим. Правительство пообещало, что головы полетят — в переводе на наш: найдут козлов отпущения. С меня хватило Мэлахи, я уже собрался уходить.

Он спросил:

— Что думаешь о распятии?

Я растерялся. Это метафизический вопрос? Ответил дежурным:

— Я принимаю это как догмат веры.

Жалко, правда?

Мы шли — шли и переругивались — и дошли до магазина в начале канала. Переместились под навес, потому что начал накрапывать дождь.

Вышел мужчина, остановился, показал на наклейку «Не курить», отрезал:

— Не умеешь читать?

Мэлахи обернулся к нему, выдал:

— Не умеешь не лезть в чужое дело? Пошёл на хрен.

Как я и говорил, не самый ожидаемый религиозный ответ.

Мужчина помедлил, затем удалился.

Мэлахи уставился на меня, сказал:

— Когда два года назад протестанты распяли какого-то бедолагу, я думал, это просто очередная разновидность наказаний, которые практикуют парамилитари, но думал, что это ограничено Севером.

Я попытался изобразить глубину:

— Ничто не ограничено Севером.

Его затошнило, он пошёл прочь и бросил:

— Ты опять пьёшь. С чего я взял, что с тобой можно говорить разумно?

Я смотрел, как он бредёт, почесывая голову, а за ним — облачко перхоти. Мне и в голову не пришло, что ужас, о котором он упомянул, будет иметь ко мне какое-то отношение. Боже, как я ошибался.

Бухло — да, я почти снова пил. В тебя стреляют, ты много пьёшь после. Ясное дело. Железное оправдание. Всё чаще и чаще я начинал заново проходить свой город. Как там Брюс Спрингстин назвал свой Нью-Йорк — «Мой город руин»? На задворках сознания зрело семя побега, убраться к чёрту, поэтому я решил увидеть свой город с земли, снизу. В эпицентре.