Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев
– А ты выглядишь молодцом!
– Стараюсь, Леня. Я еще тебе пригожусь.
– В этом я нисколько не сомневаюсь. Единственное, что, я не смогу предложить тебе работу, соответствующую твоим знаниям и уровню.
– Я на этом и не настаиваю. Могу работать даже участковым уполномоченным.
– Это совершенно ни к чему. Ни тебе, ни мне.
– Как скажешь, так и будет. – Хромов по-солдатски коротко наклонил голову, вид у него сделался усталым.
– Мы тут как раз собираемся поставить точку на банде, которую помог накрыть твой Игорек Иванов…
Хромов выпрямился, горестная тень проскользила по его лицу, он хотел что-то сказать, но ничего не сказал, лишь немо пожевал губами, но потом одолел в себе некую невидимую преграду и неожиданно произнес:
– А я ведь не любил капитана Иванова, считал его выскочкой… Теперь вот очень об это жалею и прошу у него, мертвого, прощения.
Некоторое время в кабинете стояла тишина, в которой стало слышно, как в окне, между стеклами, бьется сонная осенняя муха – то ли засыпать собралась и теперь сопротивляется сну из последних сил, то ли, наоборот, проснулась и удивилась, что за окном еще не зима, а продолжает стоять благодатная осень, – Головков, обрубая тягостную тишину, похлопал Хромова по сутулой спине:
– Не убивайся. Что было, то было – былое не вернешь. Познакомься-ка с нашим начальником следствия. – Головков повернулся к Ерохову, поднявшемуся со стула, едва Хромов вошел в кабинет. – Боевой товарищ, по завершении операции с бандой думаю представить его на очередное звание.
– Здравия желаю, – четко произнес Хромов, крепко тряхнул его руку и пробормотал, уже ни к кому не обращаясь, ни к Головкову, ни к Ерохову: – Собственно, Игорь Иванов меня тоже не любил, у нас это было, так сказать, взаимно. Но боже, как его сейчас в Москве, в отделе не хватает! – Хромов что-то смахнул со щеки, расстроенно покачал головой. – И отчего все так несправедливо: плохие остаются, а хорошие уходят? Нельзя ли сделать наоборот, а, Леня?
– Видимо, нельзя, – серьезно ответил Головков, подумал о том, что Хромова заносит, стареть он стал сильно, да и сам Головков тоже начал стареть и его тоже скоро будет заносить. – Кому-то на небе надо, чтобы хорошие люди уходили, а плохие оставались на земле. Ведь хорошие люди на небесах тоже нужны.
Хромов согласно покивал головой: наверное, так оно и есть, приложил руку к вновь задрожавшему подбородку.
– У нас в МУРе отличный оружейник был, майор, уже старый, он Игоря Иванова своим сыном считал и переживал за него, как за родного сына. Когда Игорька не стало – уволился. Сам, по собственному желанию, в отличие от меня. Ну, отчествовали его, отпели, как положено в таких случаях, грамоту дали, цветы вручили, бутылку шампанского выставили, ценный подарок в руки сунули, а он пришел домой, разложил все это на столе перед собой и заплакал. Так за столом у него сердце и разорвалось – в больницу увезли. С тяжелейшим инфарктом, не знаю, вытянет или нет… – Хромов не договорил, горестно махнул рукой.
– Не горюй, глядишь, – обойдется, – произнес Головков бодряческую фразу, понял, что она пустая, – рад был бы сказать что-нибудь другое, но в отяжелевшей от забот голове ничего другого не было и он, ограничиваясь тем, что сказал, также махнул рукой. – Жизнь – это сплошная драка, – минуту спустя проговорил он. – А в драке главное что? Чтобы кости сохранились… Мясо же – нарастет. Мы же с тобою, старый, костистые, – обхватил Хромова за плечи.
– Значит, берешь меня к себе?
– Беру.
– Спасибо, Лень, – растроганно пробормотал Хромов.
– Ерохов, я подселю подполковника Хромова к тебе в кабинет, а? Временно… Не возражаешь? – Головков просительно глянул на майора, он мог бы посадить Хромова в другую комнату, даже отдельную, но решил пока не делать этого – Хромов должен обжиться, понять, что к чему…
Хромова ему было жаль. Отслужил свое и – выгнали его, отмеченного орденами и медалями за всевозможные отличия, из теплого помещения на улицу. На холод, на сквозняк, на помойку.
– Не возражаю, – сказал Ерохов.
– Тогда бери товарища подполковника под руку, веди в свои хоромы, показывай, как мы живем, чем богаты, расскажи, что нас тревожит, что планируем делать в ближайшее время, и так далее.
Оставшись один, Головков снова обложился бумагами – надо было продумать операцию по захвату Бобылева – судя по всему, вооруженного до зубов. А раз вооружен, то, значит, опасен, и на захвате его можно еще положить людей, как при схватке около сельхозакадемии, что никак не входило в планы подполковника…
Глава тридцатая
Операцию начали в шесть часов утра, когда на улице еще было темно, черное, без единой блестки, с напрочь стертыми звездами небо было глубоким, провальным – похоже, звезды накрыла плотная, приползшая на большой высоте пелена, земля была тиха, настолько тиха и мертва, что не верилось даже, есть на ней жизнь и живые существа или нет.
В темноте было намечено окружить хутор, а когда рассветет и будет все видно, начать основную часто операции.
Операция должна быть проведена ювелирно, чтобы не то что раны, даже случайной царапины, когда по лицу стебанет колючая ветка и оставит след, и того не было. Вот тут-то и должны были начаться сложности, по поводу которых у Головкова уже несколько дней болела голова.
Если бы Бобылев находился в доме один – проблем не было бы никаких, его накрыли бы сачком, как малька на мелководье, а извлечь его из-под сачка не составило бы никакого труда… Даже если у него в руках было по автомату, а к ногам привязаны гранаты. Но в доме, кроме Бобылева, находился слепой старик, очень заслуженный человек, старушка-родственница, приехавшая к нему из Ростовской области, дочь хозяина и ее ребенок – невесть от кого приобретенный сын.
Брать Бобылева в доме, когда там находятся эти люди, – риск большой, кого-нибудь обязательно не досчитаешься. Надо было выманивать из помещения Бобылева, но он вряд ли отзовется на клич: «Эй, парень, выгляни на минутку, поговорить надо!» – либо эвакуировать самих жильцов. Что тоже непросто: ведь не объяснишь же им, что происходит и какого человека они приютили у себя в доме…
От напряжения и забот у Головкова вновь начал тягуче, стреляя болью не только в виски,
