Отсроченный платёж - Макс Александрович Гаврилов
– Может, это любовь? – съязвил Марк, оценивая свои шансы на бильярде.
– Смейся, смейся. – Знаменский осторожно накатил в середину от борта, но на этот раз шару явно не хватило энергии и он остановился перед лузой. Стас состроил гримасу. – На самом деле я порой просыпаюсь, смотрю на неё и понимаю, что она, может быть, и есть тот шанс для меня, который выпадает порой после полтинника. Я вот так лежу, смотрю и подниматься не хочется. Наверное, это и есть счастье.
– Ты поэтому в офис последние пару лет к одиннадцати приезжаешь? – хохотнул Марк и забил шар, так заманчиво оставшийся на сукне.
– Чёрствый ты человек, Шатов!
– Ну куда мне до тебя! Ты так полежишь-полежишь, да и в «Ноэль» едешь с очередным «счастьем», – вспомнил Марк утренний рассказ Знаменского.
– Грешен, что тут скажешь… – улыбнулся Стас. – Но это не главное. Главное, что люблю я Киру…
В кармане пиджака зазвонил смартфон. Знаменский достал гаджет, смахнул зелёный круг вызова:
– Алло! Да, привет, Паша!.. Почему?.. Я понял. Да, документы у меня. Всё нормально. Не переживай… Конечно, Паш… Чем помочь? Ну прими соболезнования, старик! Держись… Да, от Марка тоже прими. Павел, всё нормально! Нет проблем. Давай, крепись! Пока!
– Что случилось? – Марк вопросительно смотрел на Знаменского.
– Рощин с нами не летит. Мать умерла час назад.
В комнате повисла тишина, с минуту каждый из них сидел, погружённый в свои мысли. При сообщении о чьей-то смерти люди часто делают такие вот уважительные паузы, молча думая о чем-то своём, или вспоминая, каким был умерший человек. Эти паузы словно заставляют нас задуматься о конечности нашего пути, каких-то потаённых смыслах, усталости, тщетности и суете существования. Затем мы выходим из этого отстранённого состояния, оттряхивая с себя его остатки, как суетливые воробьи оттряхивают с перьев остатки дождевой воды. Первым заговорил Шатов:
– Ну и как же мы без него? Это его проект, он готовил восемьдесят процентов документов.
Знаменский устало размял переносицу, медленно открыл глаза:
– Технических документов, Марк! Всю техническую часть итальянцы уже изучили вдоль и поперек, протоколы разногласий уже давно отработаны. Обсуждаться будет лишь финансовая часть и Рощин нужен был лишь для презентации. Если честно, я включил его в состав участников для переговоров только для того, чтобы не обиделся, – Стас широко улыбнулся. – Ты же знаешь его характер. Ну что мы с тобой, кино итальяшкам не покажем?
Марк знал характер Рощина. И ещё он знал совершенно точно, что Рощин на переговорах далеко не лишний участник.
– Ладно, может, ты и прав. В любом случае перенести не получится ни переговоры, ни похороны. Слушай, а мать-то у него где жила? Я вот как-то уже и привык, что он постоянно один, ни баб у него, ни родственников.
– Родом из Братска он. Когда на работу принимали, анкету эсбэшники проверяли. Из родственников одна мать, ни отца, ни братьев-сестёр. Выходит, осиротел наш Пашка.
Марк в который раз за этот вечер был удивлён.
– Братск – это же в Сибири? Рощин – сибиряк?! Вот никогда бы не подумал. Ведь ничего не рассказывал ни о детстве, ни о чём.
– Да вы как кошка с собакой, какие рассказы о детстве? – рассмеялся Знаменский
– Ну ты с ним вроде ласковый, а ведь тоже ни черта о нём не знаешь, кроме анкетных данных и информации СБ! Вот скажи, ты хоть раз видел его с женщиной?
– Хм, пожалуй, что и нет.
– А может, он того?
– Чего «того», Марк? С мужиком ведь ты его тоже не видел! Просто закрытый. Бывает, люди разные. Давай по последней? – подмигнул Знаменский. – Больше не будем, да нам и пора уже, наверное, с Кирой, засиделись…
Марк наполнил рюмки.
– Земля пухом, не чокаясь!
ГЛАВА 6
Яркие лучи осеннего солнца рассеивались лёгкой шторой. Джулия сидела за столиком в холле отеля и наблюдала, как за окном ветерок гонял по брусчатке опавшие листья. Жёлтые, красновато-бурые и совсем сухие, жухло-коричневые, они весело кружились на чистых камнях, и ей отчего-то стало грустно. Но это была тёплая грусть. Грусть о чём-то красивом, уходящем и потому трогательном. Мир цикличен, и за тёплым летом должна приходить осень, как за расставанием всегда приходит встреча, за безысходностью – надежда, а за смертью – новая жизнь. Недопитый кофе в её чашке давно остыл, Джулия встала, бегло осмотрела себя в висящем напротив зеркале, улыбнулась и направилась к выходу. Проходя мимо стойки и так же обворожительно улыбаясь, она еле заметно кивнула бармену:
– Grazie!
– Per favore! – бармен надел на лицо самую искреннюю из своих улыбок, а когда за Джулией уже закрылась дверь, покачал головой, цокнул языком: – Belissimo…
Час назад Луиджи позвонил ей в номер:
– Джулия, у меня для тебя есть маленький сюрприз! Надеюсь, ты не занята сегодня? – его голос таил в себе интригу.
– Да вроде нет, особых планов нет, хотела прогуляться по Риму.
– Отлично, тогда всё как нельзя кстати. Я заеду через час.
Она вышла из гостиницы, когда роскошный автомобиль Валетти уже стоял у тротуара. Сам Луиджи стоял рядом и, заметив Джулию, открыл перед ней дверь:
– Прошу мадам! Добро пожаловать на борт машины времени! Сегодня нам предстоит путешествие по Древнему Риму!
Джулия рассмеялась:
– Знаешь, у меня когда-то был старенький «фиат»… Выпуска 1983 года. Вот это была машина времени! А «Бугатти-Верон»… Это скорее будущее, негоже на нём в прошлое.
– Хм, а ведь ты права! – искорки в глазах Луиджи запрыгали – мы пойдём пешком! Он заблокировал двери машины и посмотрел ей прямо в глаза. – Доверитесь мне, мадам?
– Мадемуазель! – мягко улыбнулась Джулия. – Конечно, сеньор! – она взяла его под руку. – Куда же вы меня поведёте?
Валетти любовался её улыбкой, грелся в сиянии зелёных глаз и совершенно утонул в её обаянии. Он чувствовал себя с ней совершенно молодым, какие-то озорные струнки просыпались внутри от её голоса, запаха её волос, и звучали в нём не переставая. Никогда ничего подобного с ним не случалось, и он очень боялся растерять эти искры.
– Мы идём в Колизей!
– Отличная идея, но… – она бросила взгляд на часы –
