Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

Флоренций ждал подобного разговора и боялся. Он догадывался, что Донцова не приспособлена к одиночеству, тяготилась свалившимися хлопотами, не имела сил развлекаться, как в молодости, и не наладила компаньонок для тихого досуга. Годы непременно сделают человека капризным и требовательным. Любого. Даже такого замечательного и любимого, как Зизи.

– Боюсь статься непригодным. – Он опустил глаза в тарелочку с засахаренной вишней.

Она сразу уловила, в какую сторону плетется веревочка:

– Выходит, душа твоя не лежит, счастья здесь не мнится?

– Счастье мнится, дорогая моя тетенька. Трудов не мнится. Посудите сами: я безроден и беден, живу вашими заботами. А меж тем мне уже четверть века. Не зазорно ли?

– Оно, конечно, не есть зазорно. У меня все равно никого нет, так что ты никого не объедаешь. Однако и тебя я виноватить не могу. Скучно молодому и обученному в наших пасторальных провинциях.

– Не думайте, что оное дело в скуке! – горячо перебил он. – Дело в оправдании ваших же собственных надежд и забот. Вложенное в мои руки, в мою голову должен ли я возвернуть сторицей? Всяко должен. Как все прочие.

– Ты про рублишки, что ли?

– Вовсе нет. Про ваши чаяния. Про чаяния незабвенных Аглаи Тихоновны и Евграфа Карпыча. Я должен оные оправдать. И да, про рубли тоже. Хватит уж сидеть нахлебником. Иначе не напасетесь на меня домашнего кваса.

Зинаида Евграфовна тихо засмеялась:

– Вот и проговорился. Грезишь-таки распрощаться со мной.

– Нет. Я просто сопоставляю. Нынче зрю, что о столицах оных думать рано. После – поглядим.

– После – это когда я есть помру? – Она спросила напрямик и снова с удвоенной частотой заработала платком. Жар-птица забилась, затрепетала крыльями, но так и не смогла взлететь.

– Погодите, тетенька, – опешил Флоренций, – рано помирать. Сперва мне надо непременно стать знаменитым художником, чтоб заказчики ломились. Сейчас о смерти думать не время! – Он встал, подошел к опекунше и поцеловал ее в накрахмаленный чепец.

– Однако ведь и в столице надо чем-то жить. – Зизи будто не слышала его, рассуждала сама с собой. – В чем же есть разница? Тут ли на домашнем квасе, там ли на присланном отсюда же, но уже не домашнем.

– Да не в оном квасе дело. – Он старался не горячиться, объяснял со спокойной деловитостью. – Здесь никогда не будет у меня заказов, мои виды на заработок обречены. Вот и будет домашний квас. А в столице я могу зарекомендовать себя, получить протекции, исполнять украшения для залов, парков, прошпектов. Там я могу стать известным, просить цены, бить челом перед вельможами, чтобы допустили к строительству оных дворцов. Это путь к своему собственному капиталу, не к квасу. И я ведь вовсе не жаден. Мне важнее признание, а потом уж придут и деньги, и все оное прочее.

– Я знаю, что не есть жаден. Ты никогда таким не был. Но все же спрошу тебя: а вдруг не получится? Как тогда? Я есть умру, Полынное по духовной отойдет Семену Северинычу, подхватить тебя станет некому. Матушка ведь с батюшкой суть в гробу перевернутся, узнав, что их бесценный Флорка бедствует и побирается.

– Мне оный разговор не по душе, – признался ваятель. – Я предвосхищаю впереди ваши долгие счастливые годы.

– Счастливые? Что есть счастье кваситься тут одной?

– Вы не будете кваситься, тетенька, вы будете… будете цвести и источать ароматы. – Он замолчал, понимая, что опекунша ждала совсем иных слов. Ей не по себе, на самом деле она так и осталась маменькиной-папенькиной дочкой, несамостоятельной, увлекающейся. Таким действительно непросто без ближних. Тем не менее следовало поставить точку в этом трудном разговоре, и он со вздохом продолжил: – Я же крепко усвоил, что покойная Аглая Тихоновна наказывала обивать столичные пороги…

– Наказывала… – Донцова говорила размеренно, с обидой. – Так ведь то есть кабы она была жива.

Он помолчал, подбирая слова, посмотрел на пригревшегося возле самовара кузнечика и спросил:

– А ведь иначе зачем мне учиться?

Пришла очередь Донцовой задуматься. Она ответила не сразу, прежде пожевала слова, кое-какие проглотила, а наружу выпустила следующие, самые страшные:

– Зачем – не знаю. Знаю только: одна я здесь пропаду.

Он отбросил и надежды, и витиеватости. Сдался:

– Ежели велите, то останусь и буду старательствовать.

В саду повисла настороженная тишина, в которую с размаху шлепались капли из забытой ополовиненной лейки. Птицы будто обходили лужайку своими цвирками, только назойливые мухи жужжали на подъеме, будто все разгонялись и разгонялись.

– Как же я могу тебе велеть? – тихо произнесла Зинаида Евграфовна. – Поезжай уж… Ищи свою дорогу.

В их беседе наличествовало все, кроме искренности. Каждый желал явить великодушие, и каждый через слово проговаривался. Донцова наконец оставила в покое платок, взяла с тарелки булочку с маковой обсыпкой, поглядела на нее с разных сторон и со злостью положила назад к румяным подружкам.

– Мне твое послушание не есть в радость. Если рвешься-таки в столицу, что ж, томить тебя не стану.

– Никуда я не хочу. – Флоренций развалился в кресле со скучающим видом, закинул ноги на соседний стул. – Мне здесь хорошо, подле вас. Весело с вами, тетенька, вечно что-нибудь придумываете.

– Я тут подумала, что можно продать леса. Все равно новые вырастут.

– Тогда и оную речку тоже можно продать, – рассмеялся он. – Все равно новый дождь пойдет и заново воды наберется.

– Все бы тебе дурачиться!

– А вам все бы печалиться! Вот мы и спелись!

Не сговариваясь, они обнялись и долго хохотали. Ласточки удивленно смотрели на забавную парочку, а Степанида предусмотрительно поставила на угли новый самовар.

Чтобы не мусолить по сто раз обговоренное и не терзать себя несбывшимся, сразу после завтрака Флоренций отправился в свою прежнюю мастерскую – левый, нежилой флигель, отведенный ему под занятия еще Аглаей Тихоновной. Прежде там обитала дворня, но ей давно уже отстроили отдельные палаты.

Во владениях ничего не изменилось с прошлого приезда, только стало много чище. Что ж, это быстро исправить. До полудня он что-то прикидывал, измерял, чертил, а потом заявился к Зизи и испросил разрешения сделать перестройку. Просьба ее обрадовала, помещица кинулась проверять, как да что, позвала мужиков, расписала, сколько потребуется материала – досок, гвоздей, потом отправилась в сарай и, к великой радости, сыскала там целехонькую дверь. Это добро сохранилось после очередной реновации, про него забыли. План утвердился такой: пробить с торца новый проем, чтобы не таскать грязь через