О личной жизни забыть - Евгений Иванович Таганов

— А ты знаешь, что все шпионки свои сведения получают только через постель? — доставал Алекс ее в следующий раз.

— А тебе какое дело?

— Просто порадовался за тебя.

— Тебе, может быть, тоже со старухами придется спать?

— Нет, я их лучше пытать буду.

— Размечтался! Все мачо всегда в глубине души женщин боятся, только прикидываются, что это не так.

— Чего их бояться?

— Подрастешь — узнаешь!

День-два на небольшое неразговаривание — и новая инквизиция.

— А представляешь, тебя в перестрелке возьмут и ранят. И будешь потом без ноги или без руки?

— Тебя уже ранили, и ничего, — пыжилась в ответ староста.

— Для мужчин раны совсем не то, что для женщин.

— Это почему же?

— Ну представь, ты разденешься на пляже, а у тебя на боку шрам, да к тебе ни один парень не подойдет. А тот, кого ты охмуряла в одежде, увидит тебя со шрамом и сразу отвалит прочь.

— Не отвалит.

— Еще как отвалит! — торжествовал юный гестаповец.

При всем при этом они старались никогда друг друга не касаться, а свою перепалку вели только один на один, что как-то странно их еще больше сближало между собой.

— Вадим Вадимыч, дайте мне телефон куратора Копылова, — потребовала Даниловна после первых столь непривычных грубостей своего несостоявшегося кавалера.

— Это еще зачем? — строго поинтересовался директор.

— Копылов после поездки к нему стал какой-то невменяемый. Я хочу узнать, что случилось.

— Хорошо, я позвоню куратору и узнаю, давать ли тебе его телефон, — пообещал Вадим Вадимыч. Он уже знал о смерти матери Алекса, но предпочел, чтобы куратор сам определил, что можно дружбанам и дружбанкам Копылова говорить, а что нет.

Зацепин в телефоне Даниловне отказал, предпочел приехать в интернат сам и поговорить со старостой о своем подопечном.

— Наш разговор с Алексом был о судьбе его родителей, только и всего, их судьба не очень хорошая. Но будет лучше, если ты его об этом расспрашивать не будешь. Насколько я знаю, в вашей школе не принято говорить о работе родителей. Это очень хорошее правило, и не стоит его нарушать.

Родители Алекса погибли на задании, поняла Даниловна и тут все ему простила, как говорится, и за вчерашнее и за завтрашнее.

Глава 3

Служебный кабинет Зацепина представлял собой маленький закуток, образованный разделением обычной комнаты на две половины. Но лучше было так, чем тесниться с кем-то бок о бок. В закутке стояла старая, еще советская мебель, а стены и потолок нуждались в основательном ремонте. Слава богу, что никаких сторонних посетителей, перед которыми могло быть стыдно, здесь никогда не появлялось.

Сегодня Петр после нескольких дней тихого саботажного безделья наконец сел за компьютер, составлять очередной аналитический отчет по поступившим в отдел за последнюю неделю разрозненным сведениям из Мексики и Панамы.

Вот зазвонил внутренний телефон. Зацепин нажал кнопку громкой связи, не желая прикладывать к уху трубку с голосом нового начальника.

— Да, Ростислав Григорьевич.

Чуть сиплый голос нового начальника отдела Берегового пробурчал:

— Зайди ко мне.

Капитан собрал лежащие на столе бумаги, запер их в сейфе и вышел.

В кабинете Шелеха все разительно изменилось. Вместо прежней аскетической суровости повсюду появились признаки некоторого комфорта и домашности. Особенно раздражала Зацепина стоявшая на столе фотография семейства нового начальника — ну прямо добропорядочный эсквайр, да и подставка для письменных принадлежностей с американским орланом — подарок агентов теперь якобы дружественного ЦРУ — тоже порядком резала глаза.

Хозяин кабинета, моложавый холеный молодец, лишь тремя годами и одним званием старше Зацепина, не сразу поднял глаза на стоящего перед ним подчиненного. Взяв из лотка с бумагами тоненький прозрачный скоросшиватель с недельной давности отчетом Петра об американцах, посещающих мексиканское посольство в Москве, Береговой небрежно бросил его на стол.

— Это что за такое кликушество ты написал? Впору все бросать и бежать арестовывать каждого второго американца, выходящего из мексиканского посольства.

— Не американца, а сотрудника спецслужб, — поправил Зацепин.

— Что это за совдеповские страхи?

— Разве собранные материалы не указывают…

— О чем они указывают, не тебе судить. Американцы наши коллеги. Слышал такое слово? КОЛЛЕГИ! И нечего на них бочки катить. Забирай свою писульку и сделай нужные купюры. А не нравится — рапорт на стол. Я подпишу.

Зацепин молча взял со стола свой отчет.

— Я могу быть свободен?

— И нечего на меня губы надувать! Иди.

«Губы надувать» особенно взбесило Петра: в их конторе, несмотря на гражданскую форму одежды, такого рода босяцкая лексика была не в ходу. Либо Береговой хотел таким методом выживать его, либо ставил на место, либо выпускал пар по поводу каких-то собственных, личных неприятностей. Как бы то ни было, в свой закуток капитан вернулся предельно заведенным. Походил из угла в угол, стиснув зубы и кулаки, затем, приняв решение, оделся и вышел. Контору он покинул с нарушением принятого порядка: в журнале ухода отметился, а своего грубияна-майора в известность не поставил.

Покрутившись в «семерке» по ближайшим узким улочкам, в это время дня почти полностью безлюдным, он оставил машину, прошелся немного пешком, свернув пару раз, и только после этого сунулся под стеклянный навес таксофона. Повернувшись так, чтобы видеть, кто мог бы за ним идти, он набрал номер. В трубке щелкнуло, но никто не отозвался.

— Алло, — произнес Петр. — Это я, капитан. Надо встретиться.

— Завтра. В семь пятнадцать. — И Терехин назвал адрес.

То, что встреча будет не сегодня, а только завтра, едва не расхолодило Зацепина. Возвращаться в контору не имело смысла. И, предварительно позвонив, он покатил к Зое, своей подруге.

Зоя жила на окраине Москвы на пятом этаже панельной пятиэтажки. Квартира была двухкомнатной и максимально ухоженной, какой может быть ухоженной панелька после тридцати лет эксплуатации. Паркет ужасающе скрипел, водопроводные трубы постоянно гудели, от проходящей в полукилометре электрички постоянно звенела люстра и бокалы в стеклянной секции.

Каждый раз, попадая сюда, Петр испытывал угрызения совести — почему надо устраивать любовное свидание здесь, а не в его сталинских апартаментах у Садового кольца. Но отчеты о личных встречах с другими людьми с него никто не снимал, а эти посещения окраинной хрущевки он в свои отчеты не включал. Ему это не ставили в вину ни до отъезда в Панаму два года назад, ни тем более сейчас, хотя он был уверен, что любовные связи своих