Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

— Сходим к нему на квартиру, Павлыч?

— Обязательно... Заходи за мной, тебе по пути.

Жена Никодимова, худенькая болезненная женщина, в эти трагические дни отсутствовала — лечилась от ту­беркулеза в далеком санатории. Районные власти посла­ли ей телеграмму, составленную в осторожных выраже­ниях...

Супруги, к счастью, были бездетными.

Комната Никодимова если и поражала чем, то лишь аккуратностью и чистотой. Простая самодельно-крестьян­ская мебель, окрашенная «вохрой», аж блестит — до того вымыта! Помнится, еще моя квартирная хозяйка говори­ла, что к Никодимовым ходит делать уборку и мыть полы некая Нюрка, санитарка больницы.

В шкафу скромная одежда, белье, охотничьи принад­лежности.

В единственном ящике стола, покрытого чистейшей скатертью, разная мужская мелочь, замки ружья и — обе пружины — поломаны. Само ружье, с отвинченными зам­ками стоит в углу за койкой.

Мы с Дьяконовым переглянулись: вот почему река а не пуля!

Внимание привлекла выпуклость скатерти на столе.

Подняв скатерть, увидали толстую тетрадь, сшитую из нескольких школьных.

Единственная запись в тетради — незаконченное стихо­творение.

Жизнь моя — измучённая кляча...

Приведенная в обдирный двор.

Что же... Я спокоен. Я не плачу,

Собственный встречая приговор...

Знаю я, что солнце не потухнет,

Петь в лесу не перестанет соловей

Если...

 Здесь стихотворение обрывалось, и конец страницы был наискосок разорван широкой чертой острого пера. Сломанное перо торчало в ученической ручке, валявшей­ся под столом...

Черт, как воняет! — поморщился Виктор Павлыч.— И лекарством каким-то пахнет и особенно... Чувствуешь? Керосином…

Действительно, в комнате пахло керосином.

— Наверное, пролили... Ну, давай посмотрим постель.

На постели не было ничего интересного.

— Ни-че-го!..— вслух сказал я.

— А знаешь, керосином-то пахнет от матраца — ото­звался Дьяконов.— Клопов выводили... Ну, попробуем по­говорить с хозяйкой...

Но расспросы квартирохозяйки Никодимова остались безуспешными. Девяностолетняя без малого, полуглухая полуслепая, старуха ничего не могла сообразить и только сама спрашивала:

— А шго, батюшка, што Аркаша-то шкоро вернешя?

Фатеру-то как, батюшка? Иде же Аркаша? Заарештовали вы ево, што ли?

Дьяконов смеялся, а я напрасно старался объяснить.

— Не вернется твой постоялец!.. Самоубийством он покончил. Самоубийца, утопился

квартирант твой бабка...

Бабка отвечала;

— И шибко убился, болезный? Шходить бы прове­дать, да ноги не ходють...

— Утопился, говорю! — кричал я в ухо старухе.

Наконец, уяснив смысл происшедшего, старуха удов­летворенно и спокойно заявила:

— Шпомнила! Бабы-прачки яво утопили... Фекла Прокудкина, штерва... Бешпременно Фекла... Путался с ей Аркаша...

— Новая версия,— сквозь смех сказал Дьяконов.— Держись, следователь! Вон как дело повертывается!

Пришло время засмеяться и мне: Фекле Павловне Прокудкиной, свидетельнице происшествия, больничной прачке, было за шестьдесят...

Дав эту целевую установку, старуха замолчала. Толь­ко губы беззвучно шевелились, словно перемалывали жвачку...

— Черт побери! — ругнулся Дьяконов, когда мы вы­ шли из пропахшей керосином комнаты на воздух,— хоть бы записку оставил!

— А стихотворение? Мало тебе этого? Что, ты не встречал людей, разочарованных жизнью?

— Ну, ладно, пойдем-ка на берег, узнаем: как там с поисками тела...

Трупа все еще не нашли, хотя плавали уже пять ло­док и багорщики тянули по дну реки самодельный трал.

Работать было очень трудно: весенняя река буйствовала и несла много леса-плавника.

На третий день утром Игорь протянул мне запечатан­ный сургучом конверт из свежей почты. Это было... пись­мо Аркадия Ильича.

Он писал:

«Знаю, что доставлю вам много хлопот и вы, с прису­щей вам добросовестностью в работе, будете долго доиски­ваться причину, толкнувшую меня на добровольную смерть. Вот поэтому я и пишу. Хочу рассказать вам все, всю правду. Я — сифилитик...

Понимаете? — си-фи-ли-тик. Отверженный. Это откры­тие я сделал совсем недавно, хотя предполагал о болез­ни еще несколько лет назад. Над нашей семьей тяготеет проклятие: наследственный сифилис. И вот когда мне уже перевалило за тридцать и я полузабыл об этом боль­шом несчастье, началом которого обязаны мы, Никоди­мовы, прадеду Ивану — попу-расстриге, пьянице и развратнику — несчастье свалилось на голову!

Выехал в город, показался врачу Лейбовичу. Тот меня успокаивал, убеждал подождать с выводами. Но я видел по его лицу, что лжет.

Да и кому лучше знать, как не мне? Не хочу гнить заживо! Лучше уж —