Роковая реликвия - Злата Иволга

― Надо поговорить с ними, со всеми тремя, ― сказал Курт. ― Но так, чтобы первый не смог рассказать следующим, о чем его спрашивали.

― Они сейчас ненавидят магистра, а то и друг на друга, ― напомнила Ада.

― Тем не менее, если кто-то из них причастен к убийству, то опасность может заставить забыть об орденских разногласиях. ― Курт досадно прищелкнул языком. ― В жандармерии я бы просто рассадил их по разным камерам.

Ада рассмеялась, видимо, представив графа, князя и модника барона в темных тесных комнатушках с мелкими зарешеченными окошками.

― Я могу занять одного из них болтовней, ― предложила Ада. ― А если дочь князя Готфрида успела с ним поговорить, то даже найдется тема.

Курт вопросительно глянул на жену, но она махнула рукой. Наверное, еще что-то случилось, но не столько важное. В мыслях мелькнула симпатия между Йозефом и Изольдой, но Курт заставил себя выбросить это из головы и сосредоточиться.

― Хорошо, попробуй занять князя, ― сказал он. ― Фон Ауэршперга я позову первым. Остается венгр.

― Вряд ли он пойдет играть в бильярд или гулять с Йозефом, ― задумчиво произнесла Ада. ― Может, попросить о помощи магистра? Барон Иштван его всегда поддерживал, не нападал, как остальные, в Голубой гостиной.

Предложение было заманчивым, но Курт уже достаточно открылся перед графом Паулем фон Меренбергом. Вряд ли он украл венец Луки, но он все еще подозреваемый в убийстве. А Изольда, с которой теперь близко общается Йозеф ― дочь еще одного подозреваемого. Князь Готфрид и без того ведет себя слишком странно.

― Попробую привлечь дворецкого, Альберта. Он предан семье, ― решил Курт. ― Связываться с другими слишком опасно.

Он прислонился лбом к плечу Ады, от которой пахло знакомыми духами, и встал.

― Но сначала послушаю, что скажет взволнованная баронесса.

― Остальных вызовешь в кабинет? ― спросила Ада, тоже поднимаясь.

Курт подумал и кивнул. Голубая гостиная располагалась не так удобно. Подозреваемые могут ускользнуть в свои комнаты неподалеку, и их не получится перехватить.

Они вместе вышли из пристройки, Ада отправилась к другой лестнице, чтобы продолжить путь вниз, а инспектор зашагал на встречу с хозяйкой замка.

К его неудовольствию, у Голубой гостиной топтался Радек Виткович. Курт успел забыть о нем.

― Герр инспектор, ― начал богемец, увидел нетерпеливый жест, смешался, но затем настойчиво продолжил: ― Буквально две минуты.

Курт остановился и мрачно посмотрел на него.

― Я хотел узнать, телеграфировали ли вы моему прадеду? Что он вам ответил? Он очень зол?

― Вы могли бы сами связаться с ним, герр Виткович. Уверен, что он читает газеты, ― отозвался Курт.

― Я… я звонил, ― сбивчиво залепетал Радек, опуская плечи. ― Но он плохо себя чувствовал и не захотел говорить. Я… я просто хотел сказать, что если жандармерия в Богемии захочет обыскать наш замок, то он будет вне себя. Потребует разрешение…

― Да, да, я понимаю, ― прервал его Курт.

Как будто искать венец в замке, который больше этого раза в два, такая простая задача, даже если барон позволит. Да у тамошней жандармерии просто нет столько людей! Не говоря уж о том, что если хитрый старик отправил в Шенхаузен подделку, то настоящую реликвию мог запросто спрятать вне дома. Курт замер, еле удержавшись от того, чтобы не открыть рот. Как же он не подумал об этом! Как только разделается со вдовой и попадет в кабинет, то немедленно позвонит в Санкт-Пельтен или напрямую в Богемию. Местная телефонная линия позволяет переговоры по всей империи.

― Полагаю, о том, чтобы уехать домой, не может быть и речи? ― спросил Радек Виткович.

― Вы совершенно правы, герр Виткович. Наберитесь терпения, ― сказал Курт, открывая дверь. ― А теперь прошу простить. Мне надо работать.

Баронесса сидела в кресле у открытого окна, ведущего на балкон. На ее коленях лежала небольшая сумка, вероятно, с рукодельем. От ее фигуры, облаченной в темное среди светлых и жизнерадостных цветов комнаты, веяло одиночеством. Как будто она находилась далеко отсюда.

― Госпожа баронесса, ― подтолкнул ее Курт после минуты молчания.

― Простите, ― кивнула она на стул напротив. ― Мне сложно.

― Вы хотели сообщить что-то по делу? Все личные обстоятельства я не намерен включать в отчет.

― Спасибо, ― ровным голосом произнесла баронесса, но грудь тяжело вздымалась. ― Видите ли, мой муж… Наверняка вы уже наслышаны, герр инспектор, что он не был идеальным, некоторым досаждал….

― Как и все мы, ― ободряюще улыбнулся Курт, поскольку она снова замолчала.

― Д-да, наверное, я не думала об этом, ― неуверенно согласилась она. Руки беспокойно смяли ткань сумки. ― Тем не менее Лютера можно назвать хорошим мужем и отцом, несмотря на его деспотизм. Он хотел только лучшего для Гюнтера. И то, что они поругались перед отъездом на ту злосчастную охоту…

Об этом Курт слышал впервые. Он ощутил досаду и поднимающееся из глубины души столь неуместное сейчас раздражение. Сколько еще должно пройти времени, чтобы свидетели осознали, что своим молчанием они только продлевают неудобства, претерпеваемые от расследования?

― Боже, что же я несу?.. ― неожиданно воскликнула баронесса, резким жестом протянула Курту руку с сумкой и отвернулась.

Он с удивлением взял ее, заглянул внутрь. И обмер. Вместо рукоделия из глубины сумки блеснул темным металлическим боком тонкий обруч с загадочно мерцающими зелеными камнями. Он нашел в кармане платок, аккуратно вытащил венец и пересчитал камни — ровно восемь. Все, как в описании, данном магистром. Затем пощупал сумку, там зашуршало. Какие-то бумаги.

Тонкие дорогие листы, похожие на тот, который нашла Ада, только с зеленым тиснением, были исписаны аккуратным почерком. Мельком глянув на них, Курт понял, что это история венца Луки, та самая версия, которую он услышал от Луиджи Каппони. На других листах он увидел подробные рисунки реликвии и камней с указанием размеров.

Последней Курт вытащил из сумки небольшую папку, похожую на блокнот, разделенную несколькими закладками. Первая страница гласила: «Граф Пауль фон Меренберг, магистр ордена Мечники Христовы», и дальше шло нечто вроде биографии или досье. Следующая закладка отмечала страницу с именем графа Иоганна фон Ауэршперга, командора ордена Мечники Христовы. Здесь были все командоры и три епископа, в том числе Виммер из Санкт-Пельтена.

― Это почерк моего мужа, везде, ―