Крест - Кен Бруен

— Ещё увидимся.

Потом запнулся, добавил:

— Чувак.

Фильм Wayne’s World многое объясняет. Это был один из любимых фильмов Коди. У меня не было ответа — тогда, сейчас. Я просто кивнул, и он ушёл, в полусогнутой позе, которую принимают молодые люди, мол, кому какое дело?

Официантка начала убирать стол. Она держала смятую банку Red Bull, раздражённая, показала на мой кусок датского печенья:

— Вы это есть будете?

Я посмотрел на неё и спросил:

— Тебе нравится The Prodigy?

У меня был мобильный телефон. Не то чтобы он звонил, но он давал мне смутное ощущение связи, поэтому я послушно заряжал его каждый день. Носил его, как печальную молитву, в куртке.

Я пошёл в «Максуигганс». В центре паба растёт дерево — это меня всегда успокаивает: страна ещё не утратила чувства абсурда.

Паб находится в Вуд-Куэй, в двух шагах от Хидден-Валли, где я когда-то недолго жил, благодаря тинкерам. Вуд-Куэй — один из немногих настоящих районов Голуэя. Люди живут там поколениями и сумели сохранить свои дома, несмотря на бешеных застройщиков. Стоишь в конце Эйр-стрит и видишь весь этот район: парк, который до сих пор зелёный, до сих пор нетронутый, где дети играют в хёрлинг и, ладно, во фрисби, но хёрлинг пока верх берёт, а чуть дальше — Лох-Корриб. Ощущается община, и у них каждый год свой уличный карнавал. Они чертовски гордятся тем, что сумели остаться целыми в городе, где столько стремительных и безжалостных перемен.

«Максуигганс» — в самом начале района. Паб относительно новый, но ему каким-то образом удалось ухватить отголосок старого Голуэя. Дерево — прямо в глубине, и да, паб построили вокруг него. Вот это, по мне, называется правильно расставить приоритеты. И что ещё реже — персонал сплошь ирландцы. Это становится всё более и более странным.

Было только двенадцать, и бармен занимался пабскими делами — лихорадочно протирал стаканы, заполнял полки, но с энтузиазмом.

— Как сам?

Я признал, что нормально, заказал пинту и маленькую порцию Джеймсона.

— Лёд с ним?

Я посмотрел на него. Он серьёзно?

Он сказал:

— Значит, без льда.

В пабе пахло странно, и он заметил, что я заметил, сказал:

— Это из-за отсутствия никотина.

Господи, он был прав.

Затем добавил:

— Наш конник получил золотую медаль.

Я был в восторге. Я ни хрена не смыслю в лошадях, но золотая — страна будет набухиваться месяц.

Он дал моей пинте постоять, прежде чем снять пенку — знал своё дело — и поставил Джеймсон на стойку.

— У меня есть билет на концерт Мадонны.

Почти как в старой Ирландии — рассказывают свои дела, даже не спрашивая. Я понюхал Джеймсон и мгновенно стал компанейским.

— Ты фанат, да?

Не самый умный вопрос, раз у него есть билет, но, по счастью, логика мало что значит в таких обменах. Он ужаснулся:

— Ты что, ебанулся? Ненавижу эту корову.

Я сумел удержать напиток на столе, не пить его. Надо подумать — какое безумие, заказывать бухло и не пить?

Я знаю, насколько это безумно. Но это держало меня трезвым, хотя далеко не вменяемым.

Я думал о Коди, лежащем в коме, и о Кейт Клэр — женщине, убившей священника и теперь бывшей моим главным подозреваемым в стрельбе по Коди. Я знал, что должен посвящать больше энергии поискам её или того, кто стрелял, но я не мог преодолеть состояние Коди. Он был приёмным сыном, о котором я никогда не мечтал, и как раз когда мы сблизились, когда я начал думать о нём как о семье, его отняли у меня.

Мстительный Бог?

Определённо, он имел что-то против меня. Каждый раз, когда я, казалось, вставал на ноги, он вытирал ими, блядь, пол. Верил ли я в Него? Ещё как, и это было очень личное. Я бормотал по утрам: Делай своё худшее, и посмотрим, как я выдержу. Пустая насмешка перед лицом хаоса, бравада вместо веры. Я покачал головой, чтобы прогнать Бога и Его злобу, встал, решил, что пора.

Уходя, сказал бармену — мои нетронутые напитки стояли, как покинутые друзья:

— Надеюсь, концерт пройдёт хорошо.

Он замер на полуслове, протирая стакан, уставился на меня и сказал:

— Я молюсь о дожде.

В Ирландии для этого не нужно слишком усердно молиться.

4

«Распятый без креста».

Когда я впервые навещал Коди в больнице, однажды днём меня перехватил мужчина. У него был тот благочестивый вид, который так любят священники и благодетели.

Он сказал:

— А мы уже чувствуем себя лучше?

Я был не очень хорошим посетителем больницы, не из тех бодрых стоиков, которые обогащают ваш день при встрече. Я был злым, израненным и умирающим от желания выпить. Я уставился на него:

— Не знаю насчёт вас, приятель, и, по правде, мне плевать, но я чувствую себя как дерьмо.

Он кивнул — он мог справиться с агрессией, даже, казалось, ожидал её. Он не собирался разочаровываться. Он наклонился ближе, сказал:

— Гнев — это хорошо. Выплескивайте негатив. Не держите в себе.

Мы были в коридоре возле палаты Коди, и, как всегда, я собирался с духом, чтобы войти, так что отвлечение было нелишним. Я пошёл прочь, радуясь отсрочке, и он последовал за мной, как я и знал.

Мы дошли до так называемой длинной палаты — открытая планировка, если хотите. Ряды коек, никакого уединения. Я занимал не одну из них.

— Где ты научился этой херне? То есть, когда сидишь дома перед теликом, ты серьёзно так разговариваешь? Боже, ну серьёзно?

Больше улыбок. Очевидно, я был мечтой, которую он лелеял.

— И кто ты, чёрт возьми, такой, кроме как выдающаяся заноза в заднице?

Он сделал штуку глазами, которая должна была означать сострадание и — как там модно? — эмпатию. Из-за этого он выглядел жуликоватым. Вы бы купили у него подержанную машину?

Нет.

Он уже разошёлся:

— Воспринимайте меня как неосуждающего друга.

Как бы не так.

— Хочешь быть моим другом — сделай мне одолжение. Это будет как знак нашей близости?

Лёгкое облачко на его радостном лице.

— Эм, ладно, какое?

— Сгоняй через дорогу в «Риверсайд Инн», возьми мне бутылку Джеймсона.

Он вздохнул, откинулся назад, словно это было именно то, что он ожидал услышать, выпустил долгий выдох:

— Ах, вот в чём суть дела.

Суть.

У этих парней есть курс обучения, скажем, на третий день, когда им выдают брошюру со всеми словами, которые они могут использовать и больше никто, чтобы швырять их в разговор и убивать его на месте?

Я остановился в конце длинной палаты. Последняя койка была пуста, а это означало только одно: пациент умер. Они держат эту койку для тех, кому не суждено выжить, чтобы вывезти их в рекордное время, не беспокоя других пациентов. Я уставился на пустую койку — букет ужаса в животе.

Когда