Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы
– Чувствуешь или знаешь?
– Да можно сказать, что знаю. Опять та же история повторяется, как со мной. Жена у него ровесница была. Я на пятнадцать лет моложе. Теперь, выходит, я для него старая, и он новую себе молодуху нашел! Студентку! Двадцатилетнюю!
– Не позавидуешь тебе, – искренне сказал Антон, а про себя подумал: «Не буду я тебя утешать – ни в каком смысле. И помогать тебе мужу отомстить – тоже не буду».
– Ах, Тошенька-Тошик! А ведь мне уже – сколько мне, как ты думаешь?
– Двадцать пять, – бодро соврал он.
– Мне, Тошенька, скоро тридцать четыре. И я ребеночка хочу родить. У меня, как говорится, часики тикают. А этот, этот изверг – нет, говорит, мне с тобой и так хорошо, а детей мне своих двоих хватает. А мне-то? Мне-то, Тошенька?
Они выпили всю бутылку рома и напились капитально. Особенно Люба. Он ее такой и не видел. Она путалась в рукавах пальто, когда он его подавал, а потом крепко держал за руку и талию, пока они возвращались в гостиницу.
Вахтерша, выдавая ключи на бобышках, осмотрела их профессиональным рентгеновским осуждающим взглядом. Они взобрались по лестнице, чувствуя в спину сверлящий взгляд дамы-портье. Номер Любы оказался тоже на четвертом этаже.
– Не уходи. Побудь со мной, – шепотом пробормотала она. – Не давай мне спать навзничь. Чтоб я своими рвотными массами не захлебнулась. Тебе, наверное, противно это слушать? И я вообще противна?
– Нет, – искренне сказал он, – мне совсем не противно, и рад тебя видеть – любою.
Она, не раздеваясь, только сапожки скинула да джинсы расстегнула, рухнула на застеленную кровать.
– Только не уходи, – прошептала панически. – Не бросай меня одну. Ох! В жизни никогда так не напивалась. Это все твой ром. Ты только побудь со мной.
И она немедленно уснула, даже кофточки с себя не стащив и не смыв дневного макияжа. Лицо ее, хоть и пьяное, и расслабленное, красненькое, было очень красивым. Антон пару минут полюбовался ей, а потом улегся рядом. Подушка в номере полагалась всего одна, поэтому он подложил себе под голову кулак и немедленно заснул. Все-таки заокеанский непривычный напиток сказался и на нем.
Пробудился он от яркого света. Вечером они спьяну не зашторили окна, и свет ленинградского утра, хоть и со двора-колодца, все равно проник к ним. Он так и лежал, как заснул, в одежде, навзничь – как будто его, как прибор, в полночь выключили, а в семь утра включили. Любы рядом не было.
Она возникла через минуту: свежая, умытая, сияющая – в домашнем халатике, хорошо знакомым ему по ночевкам на «Войковской».
– А кто это тут у меня спит в одежде? Какой кошмар! Малыши не должны спать в одежде, так не отдыхаешь!
– Кто бы говорил! – буркнул он, но она, склонившись, стала расстегивать ему рубашку и стягивать брюки.
– Мальчики должны ложиться в постельку голенькими, – убежденно проговорила она.
– А девочки? – вопросил он, схватив ее бедро под шелковым халатиком.
– А девочки тем более, – прошептала она, роняя на пол халат.
Всю неделю, пока шло совещание молодых ученых, они провели вместе. На заседаниях появились один раз, и в Кировский театр сходили со всеми на «Легенду о любви».
А остальное время посвящали друг другу – и Ленинграду. Съездили на «комете» в Петергоф и электричкой в Царское Село. Гуляли по Таврическому и Юсуповскому. Все ночи тоже были их. «Ты не волнуйся, я предохраняюсь», – шептала она. А в последний день погрустнела, подурнела: «Здесь слишком много глаз – наверняка моему Илюхе все будет доложено».
– Ты же сама этого хотела, разве нет?
– Ох, дорогой мой! Я и сама не знаю, чего я хотела.
– Да наплевать на твоего Илью! Ты что, разве не видишь: этот твой проект не удался. Все, конец! Его надо закрывать и списывать в архив. С этим Ильей ты несчастлива. Выходи за меня!
– Что ты сейчас сказал?
– Как – что? Позвал тебя за себя замуж.
– Ты серьезно?
– Более чем.
– Я подумаю над твоим предложением.
Они уезжали порознь. Люба – «Красной стрелой», он – на час позже. Вместе пришли пешком на вокзал, и на перроне, провожая ее, он целовал и целовал ее и никак не мог отлепиться.
Тремя неделями ранее
– Ма, привет! А ты знаешь, что в Ленинграде скоро будет конференция молодых ученых?
– Ой, Любочка, я даже не интересовалась.
– У вас от кафедры кто-нибудь едет?
– Даже не знаю, моя дорогая.
– Может, вы Антона Рябинского пошлете? Он все-таки самые большие у тебя надежды подает.
– Надо подумать.
– Думай быстрей, мама, конференция начинается через понедельник.
– А ты сама-то? Едешь?
– Мама, подумай хорошенько! Мне кажется, у тебя уже начинается если не возрастная деменция, то старческая ригидность.
Пит
Никто не плакал и траурных митингов никто не созывал.
Брежнев умер как-то неожиданно, хотя, казалось, все знали, что он скоро умрет. Выглядел верный ленинец плоховато. Плохо ходил и плохо говорил. Тогда не использовали выражение «испанский» (или «финский») стыд, описывая чувство неловкости, которое испытываешь за другого человека, но многие советские люди при виде своего лидера в телевизоре то самое ощущали. К слову, потом то же чувство повторилось с Черненко – да и с Ельциным, когда тот начинал со стенографистками заигрывать и оркестрами дирижировать.
Но седьмого ноября на трибуне Мавзолея Леонид Ильич выглядел вроде ничего. Простоял почти весь парад и даже ручкой в перчатке помахивал. И вот вдруг десятого ноября, в среду, днем поползли смутные слухи… Потом веселая музыка из программ радио куда-то делась и стали напирать на классику… Никто ничего не объявлял, но, когда вечером отменили концерт в честь дня милиции, который всегда давали в прямом эфире, и вместо него запустили старое кино «Депутат Балтики», даже наиболее твердолобым стало ясно: случилось что-то совсем нехорошее, причем с самым главным. Но официально все равно ничего не
