Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

— Признаете, граждане-товарищи? — иронически взглянул на толпу Климов.— Он, он самый! Постарел ма­лость, а все он — его благородие. Крюковский зятек...

Кто-то отозвался:

— Расшиби меня громом — впрямь: Захарка Сизых, паралик его задави!

И загалдели все:

— Мотри, когда пожаловал сызнова!

— Знат, рыжий пес, иде жареным пахнет!

— И как вы ево раскопали, товарищи?!

— Здорово он тебя, товарищ палномоченный, погла­дил? Ты езжай сам, скорея, на перевязку — може отрав­лены жеребья? Така стерва все могет!

— А вас, гражданин следователь, не зачепило?

— Айдате ко мне, товарищи: я рядом живу, обмое­тесь и бинты найдем!

— Лучше ко мне: промыть щеку-то шпиртом. У меня шпирт есть и самовар баба недавно приставила.

Я слышал эти идущие от сердца слова скупой мужицкой ласки и думал: теперь набата не будет. Нет, не бу­дет набата!

А Виктор Павлович шутил:

— Спасибо, спасибо! Ничего, обойдется. На мне, как на собаке,— полижу и заживет. Вот только старуха не поверит: подумает, что воскресенские девки ободрали. Говорят, у вас девки бедовые!

Розвальни скрылись за поворотом. Мы вернулись в дом. Климов остался с нами.

— Расскажи, Арсентий, следователю про Захарку, пока я тут в документах пороюсь. Хорошо — не успел сжечь: все ясно станет...

Климов криво улыбнулся.

— Тут рассказа не нужно... Сейчас...

Он сбросил с себя нагольный полушубок, повернулся ко мне спиной и завернул рубаху от пояса до ворота.

Спина была покрыта поперечными белыми полосами-рубцами...

— А теперь ишо покажу фокус… Что бы такое най­ти? Ага — вот...

Под кроватью лежал какой-то длинный сверток. Кли­мов вытащил его и с видимой натугой поднял обеими руками над головой.

— Глядите...

Я едва не вскрикнул: белые рубцы на спине стали кроваво-красными, яркими...

— Шомпола,— кратко пояснил Климов, опуская сверток на койку,— десять лет прошло, а под натугой — обратно сказывается. Шомпола... Захаркино угощеньице...

— Разверни сверток-то, Арсентий! — обернулся Дья­конов, собиравший полусгоревшие документы, сидя на корточках возле печки.

В свертке оказалось девять разобранных винтовок. Приклад десятого ствола валялся на подоконнике...

— Арсентий, сыпь в сельсовет. Тащи сюда вашу власть да Тихомирова... А мы тут бумажками займемся...

Климов ушел. Бумажки оказались очень интересными. Это были обгоревшие по краям «удостоверения лич­ности», заменявшие тогда паспорта, с алтайскими штам­пами и печатями.

— Кайгородовщина? А, Виктор?

— Черт его знает! Может и добытинский посланец...

Откровенно говоря, не думал, что из Захарки Сизых вый­дет «посол». Считал его просто зауряд-бандитом...

— Давно ты его знаешь?

— Да, чтобы не соврать, с двадцать второго. Я тогда на Алтае работал. Оперативником. А Захарка разбойни­чал. Резал коммунистов, жег аулы, угонял стада... «Штаб» его бандешки помещался в «поместье» Степки Полива­нова — папаша Федькин. Был такой скотопромышлен­ник... Сизых — брат супружницы старшего Поливанова и зятек местного Крюкова. Родом-то он «тутошний»… Воскресенский. Здесь его многие знают. Вот оно, Гошень­ка, как переплелись люди и годы... Эта встреча с Захар­кой — третья по счету. В первый раз ушел Захар с моей пулей в ягодице. Второй раз — я в больнице три месяца провалялся. А Захар сгинул. Рассказывали, что подался в Монголию... До поры до времени. Но вот, видимо, и пришла пора... С родных мест жареным потянуло...— Дьяконов выглянул в окно.— Ага! Наши едут. Ну, давай быстренько запротоколим всю эту историю и поедем Федьку допрашивать... Ох и возмужал, гаденыш! По пер­вому взгляду и не узнаешь!

Допрос Федьки длился всю ночь...

Я слушал ровные бесстрастные вопросы Дьяконова и сбивчивые, путаные и трусливо-слезливые ответы Федь­ки... И передо мной одна за другой вставали картины, словно вызванные к жизни из повести далеких времен… Тысяча девятьсот двадцать второй год. Затерявшееся в предгорьях алтайских белков, среди необозримого моря пастбищного травоцветья, поместье богатейшего ското­промышленника Поливанова, где председателем сельсове­та бывший полицейский урядник. И царит над этой «со­ветской властью» Степан Поливанов. «Сам». Суров и жаден вдовый скотопромышленник. Большая у него семья, воспитанная в страхе божьем, а в семье нелюби­мый сын — десятилетний Федька. Золотушный, веснуш­чатый, болезненный и трусливый. Папаша бьет нелюби­мого походя, и Федька платит папаше трусливой злобой…

Ночью приезжают в аул темные люди с винтовками за плечами. Люди пахнут конским потом, гарью пожаров и кровью... Они пригоняют тысячные стада овец и в поливановском кабинете, обставленном монгольской ме­белью с резными драконами, слюнявят беленькие чер­вонцы, те, что на полтинник дороже царского золота… Потом люди, пахнущие кровыо, неслышно исчезают, а по безвестным горным дорогам тянутся в разные концы края бесконечные вереницы баранов, тавренных новым, клеймом — буквой «П»...

Но... всему приходит конец. Наступает однажды роко­вая ночь. Грещат винтовки и револьверы, бухают ручные гранаты...